Первые крупные империи начали с того, что запечатлели правила человеческого сосуществования в текстах. Самый известный из них – вавилонский Кодекс Хаммурапи (ок. XVIII в. до н. э.). Высеченный на черной каменной стеле, которая сейчас стоит в Лувре, он регулировал – подобно законам Ур-Намму (ок. XXI в. до н. э.), запечатленным на терракотовых табличках, – вопросы судопроизводства, связанные с преступлениями против человека и собственности или с нарушениями договоренностей и другими, специфическими для той культуры ситуациями. Например, считать ли после смерти хозяина его законными детьми тех, которых родила ему рабыня? Какое наказание полагается за убийство гражданина? А за убийство придворного сановника? Есть и еще более древний свод подобных законов – шумерский кодекс Липит-Иштара (ок. XIX в. до н. э.). Он, в частности, предусматривал, что тот, кто срубил дерево в саду другого человека, должен заплатить полмины серебра, а кто нанял быка и повредил плоть вокруг его ноздри, куда вдевают кольцо, обязан уплатить одну треть предварительно установленной стоимости животного[222].

Эти кодексы обычно начинаются с божественной легитимации правителя (или даже всей правящей династии): прежде чем погрузиться в юридические тонкости, требовалось дать понять, что действенность и ценность законов обусловлена не правом более сильного, а божественной благосклонностью. И это не случайно, ведь именно вера в могущество бдительных богов – то есть тех, кто следит за соблюдением правил, – сыграла ключевую роль в зарождении первых высокоразвитых цивилизаций. Сверхъестественные пантеоны, встречавшиеся в небольших племенных обществах, обычно представляли собой лукавые, аморальные персонификации различных природных сил, которые поделили между собой сферы деятельности и которых можно было задобрить жертвенными подношениями либо утихомирить угрозами. Напротив, первые цивилизации почти все без исключения демонстрируют смену вех, обращаясь к так называемым великим богам[223] – мегабожествам, которых воображали всё более абстрактными, трансцендентными, всесильными и карающими. Наконец, после нескольких волн слияния богословских dramatis personae[224], они превратились в монотеистическую идею единого Бога, абсолютно удаленного от земного мира, вечного, всемогущего, всеведущего, который всё видит и способен наказать за любой неблаговидный поступок.

Опять же, винить в таком повороте следует то обстоятельство, что по мере возрастания численности группы и углубления материального неравенства поддерживать тесное сотрудничество, полагаясь только на взаимную выгоду, семейные связи или социальные санкции, становится всё труднее. Сама практика наказания, разумеется, подстегивает нашу решимость к сотрудничеству, но проблему как таковую не снимает. Как быть, скажем, с преступлениями, которые остаются неизвестными или безнаказанными? Вот почему с некоторых пор обществам так пришлась по душе идея всеведущего и вездесущего карающего Бога, замечающего любое правонарушение и не оставляющего никого без возмездия.

В свою очередь, только благодаря этой идее становится востребованной идея бессмертной души. Конечно, представление о справедливой расплате, которая неминуемо постигнет человека за любое прегрешение, расходится с обыденным жизненным опытом, свидетельствующим о том, что похвальное поведение и земное благоденствие далеко не всегда сопутствуют друг другу. Сплошь и рядом мы видим обратное: злодеи часто удивительным образом преуспевают, в то время как многие хорошие люди оказываются обделенными. Поэтому и понадобилась идея, которая поддержала бы веру в то, что справедливость в любом случае восторжествует, грешники будут наказаны, а праведность компенсируется благополучием. Идея бессмертной души, по мнению английского философа Джона Локка, коренится в законе, то есть прежде всего она метафизически обосновывает и объясняет грядущее наказание в загробной жизни за преступления, совершенные в этой жизни. Тот, кого за недостойные поступки могут привлечь к ответственности в потустороннем мире, охотнее соблюдает правила в этом мире.

Как существа гиперкооперативные, мы обладаем высшей формой социального познания – интуицией, позволяющей нам с необыкновенной степенью достоверности читать в душах окружающих нас людей. Эта же способность помогла нам догадаться, что мы больше, чем ходячая груда из костей и плоти, что мы наделены еще и неким особым вместилищем – духом или душой, – в котором заключены наши помыслы, желания, убеждения, влечения и мнения. Желая лучше понять психологию других людей, мы начали мыслить дух/душу независимо от его/ее телесной оболочки – бренного человеческого тела, – после этого оставалось лишь сделать маленький шаг к идее о том, что могут быть и нематериальные, чисто духовные существа. Эту краеугольную идею потом раздули до масштаба сверхчеловеческих богов.

Благодаря ли великим богам возникли общества, которые стали цивилизациями? Или великих богов изобрели уже развившиеся, цивилизовавшиеся общества?[225] Так или иначе, великие боги содействуют кооперации[226]. В экономических играх люди гораздо щедрее жертвуют, если им ненавязчиво намекают на возможность божественного присутствия. В известной игре «Диктатор» человек волен сам решать, как разделить имеющуюся у него сумму между собой и неким незнакомцем. Обычно участники жертвуют примерно четверть суммы, но те, кому перед экспериментом предлагали выполнить задание, содержавшее упоминание о Боге, отдавали почти половину. Эти неосознаваемые стимулы, именуемые в психологии «праймингом»[227], особенно сильно воздействовали на верующих людей: их готовность сотрудничать значительно возрастала, когда перед игрой в качестве теста их просили расставить в нужном грамматическом порядке несколько произвольно набранных слов, среди которых встречались понятия «божественный» или «духовный» (например, «десерт божественным был этот»)[228].

И всё-таки не совсем ясно, какой механизм здесь действует: мотивируют ли нас великие боги тем, что грозят наказанием и адским огнем, которого мы боимся и поэтому не поддаемся порывам, толкающим нас к аморальным поступкам? Или же представление о карающем Боге просто напоминает нам о нравственных нормах и тем самым облегчает принятие решений?