Тереобоо, продолжателя гавайской династии али’и, почитали как бога. На холстах современников он изображен облаченным в королевскую мантию, украшенную узорами из красно-желтых ромбов и защищавшую его от холода и от злых духов; его взгляд свиреп, но исполнен достоинства, а черные космы, увенчанные королевским шлемом с перьями, ниспадают каскадом на лоб, словно океанские волны.

Когда в 1778 году Джеймс Кук на шлюпе Королевского флота Великобритании «Резолюшн» достиг островов, названных им в честь графа Сэндвича, он и его спутники были изумлены масштабом социального неравенства, которое они там обнаружили. Жителям Альбиона в XVIII веке не нужно было объяснять, что значат различия в социальном статусе[215], но бесчеловечность власти, присвоенной Каланиопу, верховным вождем острова Гавайи, поразила даже помешанных на классовости англичан. Простой люд обязан был валяться в ногах местной знати, а перед самим королем и подавно. Человеческие жертвы приносились с жестоким равнодушием, смертная казнь назначалась за нарушение мельчайшего тапу (полинезийское слово, означающее запрет, от которого и пошло табу). Племенные вожди и королевская семья владели всей землей, которую обрабатывали рабы, на чьи лица были нанесены тату, указывавшие на их презренное и ничтожное социальное положение.

Переход от доисторических небольших групп к домодерным крупным цивилизациям почти всегда был переходом от эгалитарных сообществ к социальному неравенству и деспотизму[216]. То, что мы сейчас живем в условиях крайнего социального расслоения, обладая разным достатком, влиянием и общественным статусом, – похоже, неизбежная цена, которую пришлось заплатить за социальную эволюцию, приведшую к появлению сложно организованных крупных обществ.

Но так ли это? Не слишком ли мы упрощаем картину, воображая, будто люди на протяжении всего плейстоцена жили исключительно в крошечных, изолированных эгалитарных группах? Сомнения в этом всё более усиливаются[217]. Новейшие исследования показывают, что в ту эпоху уже существовало немало сообществ, которые вели оседлый образ жизни, были куда более крупными и политически разнообразными, чем предполагалось ранее.

Антрополог Дэвид Гребер и археолог Дэвид Уэнгроу предостерегают от соблазна подобных упрощений[218]. По мнению Гребера и Уэнгроу, популярный рассказ о переходе от эгалитарных племенных обществ к неэгалитарным крупным сообществам фактически готовит нас к тому, чтобы мы считали этот переход, а следовательно, и формы социального неравенства и политического господства, которые он принес с собой, неизбежными и безальтернативными. То, что нам представляется тривиальным описанием хода исторических событий, – это на самом деле идеологически упакованная история, с помощью которой намеренно притупляется наше политическое воображение.

В действительности, как утверждают Гребер и Уэнгроу, мы, люди, всегда жили в самых разных условиях и при самых разных социально-политических режимах, независимо от климата и численности популяции. Мы всегда осознавали себя политическими игроками и не позволяли надеть на себя «эволюционные оковы»[219]. Некоторые небольшие сообщества признавали строгую иерархию и деспотическую власть, а, к примеру, индейцы довольно крупных североамериканских племен, насчитывавших десятки тысяч человек, потешались над подобострастием только что высадившихся в Новом Свете французов и англичан, которые лебезили перед начальниками и разве что не целовали их сапоги. В других сообществах были вожаки или предводители, но их роль сводилась к роли служителей. Иные группы без особого труда в зависимости от времени года как бы скользили между прямо противоположными политическими структурами: в летние месяцы изобилия они были независимы, сами себе хозяева, а когда наступали скудные зимние месяцы, временно подчинялись неизбежному злу – жертвовали политическим суверенитетом.

Собственно, вопрос сводится к следующему: почему мы сегодня застряли? Почему материальное неравенство и политическая иерархия кажутся нам безальтернативными и это не обсуждается? Гребер и Уэнгроу справедливо замечают, что размышлять о политических альтернативах всегда полезно; что же мы упускаем, соглашаясь с Фрэнсисом Фукуямой, заявляющим, что компромисс, именуемый капиталистической либеральной демократией, – единственный серьезный кандидат, оставшийся в соревновании политических систем, а значит, это и есть конец истории?[220][221]

Хотя Греберу и Уэнгроу удалось бросить изрядную тень на упрощенные истории прогрессивного движения от малого/однородного к крупному/неоднородному и убедительно показать, что человеческая история всегда была историей высокой политической пластичности и социальной нестабильности, в которой мы большей частью сами решали, как нам сосуществовать, они даже и словом не обмолвились о том, что крупные современные общества тоже могли бы существовать без неравенства и господства. Похоже, именно поэтому мы чувствуем, что застряли: мы и вправду в тупике, и если отбросить радикальный возврат к более простым формам совместной жизни с их своеобразной смесью романтики и суровости, то крайне маловероятно, что развитые общества можно организовать без сколько-нибудь значительного социально-политического расслоения.