Переход от «золотого века» охотничье-собирательского существования к жизни, преисполненной тяжелого труда и рабства, принес подавляющему большинству людей обеднение, поэтому маленькие общины, как правило, ожесточенно сопротивлялись попыткам включить их в состав первых крупных обществ. Возможно, только сейчас (и то лишь с недавних пор и в очень немногих регионах мира) мы начали наверстывать доисторический уровень довольства и благополучия. Цена, которую пришлось заплатить за это нашим предкам, – бесчисленные трагедии последних 5 000 лет. Тысячелетия деспотической власти, эксплуатации и войн в конце концов подготовили условия для возникновения современных обществ. Но стоила ли овчинка выделки?

Неравенство, рабство, диктат и нужда, навязанные человечеству первыми цивилизациями, стали идеальной почвой, на которой взошли религии спасения с их верой в загробную жизнь и убеждением, что смерть – не банальность в череде неотвратимо сменяющих друг друга поколений, а избавление от юдоли плача, ниспосланной нам, бедным грешникам, в наказание. «В окопах нет атеистов», – этот афоризм был популярен среди американских солдат во время Второй мировой войны. Маркс тоже был прав, когда назвал религию спасения «вздохом угнетенной твари», предположив, что ее главная функция – быть утешением и «опиумом народа»[207].

Неравенство и господство часто скрываются под термином-зонтиком «социальная стратификация». Мы не можем даже приблизительно представить, какого масштаба достигала эта стратификация в первых крупных обществах (насчитывавших несколько тысяч, а то и десятки тысяч человек), которые, как нам известно, возникли в Месопотамии и Северной Африке. Неравенство в современных обществах и близко нельзя сравнить с теми ранними формами господства и рабства, которые требовали, чтобы подданные буквально ползали во прахе перед богами-царями, обыкновенно экстравагантно увенчанными и сплошь увешанными раковинами, костями и украшениями из драгоценных металлов и камней.

Между тем такому вопиющему неравенству всё меньше находилось альтернатив по чисто организационным причинам: дело в том, что, достигнув определенной численности, человеческая группа уже не могла сохранять монолитность с помощью донеолитических социальных структур, обеспечивавших совместное проживание и неформальный контроль за соблюдением правил общинной жизни. Общество, скрепленное родственными связями и взаимовыгодными отношениями, не может быть сколь угодно увеличено или, говоря профессиональным языком, масштабировано. Эта модель достигает предела уже при нескольких сотнях членов. Организационная проблема становится решаемой только в иерархически устроенном обществе с централизованной бюрократией и властью, уполномоченной принимать решения, – а это стоит денег.

Чтобы добыть их, во все времена прибегали к одному средству: налогам. Первобытные человеческие общества жили преимущественно натуральным хозяйством, так сказать, питаясь из своих рук. Государство могло образоваться лишь там, где из хозяйственной деятельности извлекали излишки, позволявшие некоторым членам общества предаваться более благородным, барским занятиям. Церемонии, которыми чествовали монархов, ритуалы, совершенствуемые жрецами и просветленными, всякого рода сметы, учет, контроль, планирование и документирование требовали профессиональных управленцев, а вынесение приговоров преступникам – ученых-правоведов. На такие мудреные, амбициозные задачи у охотников и собирателей, разумеется, не оставалось времени.

Вот почему почти все ранние цивилизации зижделись, помимо рабовладения, на возделывании зерновых культур[208]. Пока не изобрели универсального средства обмена – монет, – налогообложение должно было опираться на нечто такое, что можно было хранить, перевозить и, в первую очередь, подсчитывать. Корнеплоды вроде пастернака, моркови и топинамбура сидят в земле, поэтому их легко утаить от глаз фискалов-налоговиков; другие растения большей частью привередливы и быстро портятся; коров и овец перегонять непросто, а мертвые они ничего не стоят. Кроме того, эти товары различаются размером и весом: не бывает коровы величиной с картофель, ни картофеля – величиной с корову, всё это весьма затрудняет надежное и соразмерное налогообложение. А вот зерно идеально во всех отношениях: оно стойкое при хранении, удобное для транспортирования, к тому же его трудно скрыть и, наконец, можно упаковывать в точно соотносимых количествах. Именно поэтому первые государства всецело зависели от выращивания зерновых, поскольку технологически только эта сельскохозяйственная продукция позволяла задействовать необходимые механизмы эксплуатации посредством налогообложения.

Утверждение, будто общины охотников-собирателей радостно предпочли существованию на лоне безжалостной природы в окружении хищников и прочих напастей, грозивших им смертью или увечьем, безопасную и устойчивую жизнь хлебопашцев и скотоводов, – миф, придуманный эксплуататорскими элитами, которые извлекли выгоду из такого поворота истории.

Возникшее в племенных княжествах и ранних империях чудовищное неравенство, в свою очередь, со временем породило насущную потребность в легитимации: если меня могут подвергнуть пыткам, закабалить или эксплуатировать и даже стереть в порошок, то я, по меньшей мере, хотел бы услышать, есть ли тому серьезные причины. Эту нишу быстро заняла каста жрецов, чьей обязанностью стало объяснять, почему справедливо то, что лишь немногим позволено решать, кому строить храмы, возделывать поля или приносить жертвы богам, и что только этим немногим полагается жить в роскоши, тогда как остальные обречены от колыбели до гроба находиться в кабале.

Но если изъяны оседлого общества, основанного на аграрном хозяйстве, столь наглядны и ощутимы, как же оно смогло так прочно утвердиться? Как племенным княжествам и первым государствам удавалось удерживать подданных в повиновении, если в массе своей они, по всей видимости, от этого ничего не выигрывали?

Ответ на оба вопроса один: с помощью принуждения и насилия. Как правило, люди отнюдь не добровольно отказывались от жизни в небольших группах, среди (более или менее) равных. Они сопротивлялись, предпочитая либо сражаться, либо уклоняться, либо убегать. Римско-германские войны можно рассматривать в контексте именно этой модели, как и большинство исторических коллизий, когда расширявшаяся империя сталкивалась с непокорными «варварами», которые не желали без борьбы подчиняться гигантской вражеской империи и ее диктаторскому режиму. Этот процесс можно понимать и как форму эволюционного группового отбора: еще до появления монстров-империй существовали племена, которые уничтожали или поглощали соперничающие группы за счет численного превосходства, более тесной кооперации и более совершенной военной тактики[209].

За редким исключением, никто не мог сколько-нибудь долго противостоять такой силе, поэтому первые империи вытеснили гораздо более мелкие племенные общества, которые вставали на их пути, убивая или порабощая иноплеменников. Это одна из главных причин, почему в конечном счете возобладала крайне неравноправная и репрессивная социальная модель ранних цивилизаций: жизнь в разрозненных малочисленных группах была, в сущности, намного привлекательнее для большинства людей, но эти группы едва ли могли противостоять военной мощи и имперским амбициям самозванных царей-богов.

Британский археолог Иэн Мэттью Моррис утверждает, что система человеческих ценностей тоже адаптируется к социальной структуре общества, точнее, к предпочитаемому способу получения энергии. Иными словами, по тому, какими ресурсами пользуется общество – будь то охота и собирательство, или земледелие, или ископаемое топливо, – мы можем судить и о том, насколько терпимо или нетерпимо общество относится к социальному неравенству и насилию[210]. Так, собиратели предпочитают равенство и мирное (внутри группы) сосуществование. Напротив, общества, выбравшие агрокультуру, устроены крайне иерархично и склонны к насилию – как внутреннему, так и внешнему. Общества, зависящие от ископаемого топлива как основного источника энергии, могут мириться с материальным неравенством, но всё сильнее отвращаются и от внутреннего насилия, и от внешнего, то есть от войны. Каждая эпоха имеет дело с теми ценностями, которые ею востребованы.

Несмотря на военные победы, имперские структуры были обречены. Чаще всего первые цивилизации становились жертвами собственного успеха, так как их экономическая мощь, неизменно возрастая, превышала несущую способность окружающей среды, а прогрессивными технологиями, которые могли бы этому своевременно воспрепятствовать, империи не обладали[211]. Даже территориальная экспансия уже не могла компенсировать рост населения, вызванный новыми формами экономики и кооперации. Воспроизводство материальных ресурсов становилось неустойчивым, что приводило к голоду и политическим неурядицам. Самый известный пример – полинезийский остров Пасхи, жители которого с давних времен почитали вождей и умерших предков, возводя им грандиозные каменные статуи – моаи[212]. Судя по всему, это «скульптурное» поклонение приняло такие гипертрофированные формы, что общество, культивировавшее моаи, однажды вырубило на острове все леса, забросило рыболовство и в конце концов вынуждено было вернуться к примитивному существованию, поневоле впав в каннибализм.

Ограниченные возможности бюрократической организации, в том числе и в обработке информации, тоже способствовали тому, что большинство многообещающих империй окончательно распалось. С численным возрастанием общества повышается уровень его социальной сложности, что, в свою очередь, вызывает потребность в более сложном управлении. Но эта сложность также подчиняется закону убывающей предельной полезности[213]: однажды инвестиции, необходимые для преодоления следующего витка сложности, достигают пика[214]. В результате возникают застой и разочарование, которые парализуют волю к действию. Внутренние конфликты вынуждают империю реорганизовываться на «более низком» уровне развития.