Итак, социальное равенство кажется нам «естественным» человеческим состоянием. А между тем даже первобытным племенным обществам приходилось прилагать изрядные усилия для того, чтобы поддерживать это состояние. Эгалитарный статус-кво постоянно испытывался на прочность, ему бросали вызов разные силы – разделения внутри общества, незаурядные способности, личная самонадеянность или чистая случайность.

Чтобы сдержать центробежные силы социального неравенства, наши предшественники изобретали различные методы, с помощью которых удерживали «обратную иерархию доминирования»[204][205]. Эффективнее всего этой цели служили слухи, сплетни, пересуды и насмешки: прибегая к ним, соплеменники напоминали всем выскочкам, рвавшимся к власти, что даже самый сильный самоутвердившийся вожак остается простым смертным. Если это не помогало, шли на крайнее средство – тираноубийство. Социальное выравнивание и соблюдение баланса в благосостоянии и статусе было извечной заботой племени. Научившись сотрудничать, мы также научились плести заговоры и объединяться в небольшие группы против несимпатичных лиц.

Эгалитаристы распоряжались собственностью так, чтобы особо прыткие чрезмерно не богатели и тем самым не выпячивали свое социальное превосходство. Конечно, зачаточные формы частной собственности или, точнее, личные привилегии всё же существовали. Но грубых социальных перекосов и неравенства не возникало, поскольку орудия труда, все запасы, мясо и жилье находились в коллективном ведении и были доступны каждому без исключения. Орудиями труда мог воспользоваться любой, кто в них нуждался. Забота о детях лежала на всех. Если кто и голодал, то только тогда, когда голодали все.

В таких условиях фактически ни один человек и ни одна семья не могли накопить столько имущества, чтобы превознестись над соплеменниками. А так как постоянного владения не существовало, наследовать было нечего, поэтому отсутствовал главный источник неравенства – богатство, передаваемое из поколения в поколение.

Самым радикальным способом восстановить социальное равновесие и избавиться от потенциального деспота, мнящего себя властителем группы, было убийство. Против особенно допекших «вельмож» обычно составлялся заговор угнетенных или тех, кто чувствовал угрозу угнетения. Такой заговор приводил к тому, что сатрапа устраняли, подвергнув публичной казни либо устроив засаду в укромном месте.

Были в ранних человеческих сообществах и довольно оригинальные средства, помогавшие на корню пресечь социальное неравенство. Одно из них – нарочитое умаление личных достижений: никто не смеет возвышаться над остальными членами группы, какими бы выдающимися ни были его успехи, например в охоте. Так, в племени кунг-сан, которое и сегодня обитает в саванне Калахари, чем удачнее сложилась охота, тем с большей ритуальной скромностью полагается о ней говорить. Если охотник возвращается домой с особенно крупной добычей, он, как правило, максимально преуменьшает свою удачу. Вот как описывает этот ритуал один из представителей кунг-сан:

Допустим, человек был на охоте. Так вот он не может прийти домой и с порога, как хвастунишка, объявить: «Сегодня в саванне я подстерег такую зверюгу!» Нет, он должен сначала сесть у очага и хранить молчание до тех пор, пока кто-нибудь не подойдет к нему и не поинтересуется: «Ты что-нибудь выследил сегодня?» Тогда он бесстрастным голосом скажет: «Ну, какой из меня охотник. Ничего я не выследил… одна мелюзга». Тогда я улыбаюсь про себя, потому что теперь точно знаю: он подстрелил крупного зверя[206].

А когда добыча наконец доставлена в селение, соплеменники-мужчины реагируют на нее примерно следующим образом:

Не хочешь ли ты сказать, что вытащил нас сюда лишь затем, чтобы мы приволокли домой этот мешок костей? Если бы я знал, что он такой дохляк, вообще не пришел бы. Такой прекрасный день загублен! Голодными мы могли бы оставаться и дома, но там, по крайней мере, есть чем утолить жажду.

Так, посредством «оскорбления плоти», на практике, в общении доходчиво объясняется, что любая форма чрезмерной спеси неприемлема. В некоторых культурах добычу делят поровну, прибегая к хитроумным табу, которые определяют, кому и какие части животного подобает есть, принимая во внимание пол, возраст, а также общественную роль едока. Тем самым соблюдается более или менее справедливый принцип дележа.

Образ жизни того или иного вида – это одновременно и его жизненная ниша, в которой происходит давление отбора или селекция этого вида. Образ жизни наших предков де-факто стал социокультурной средой, повлиявшей на всю последующую историю адаптации. Мало-помалу в человеке укоренилась предрасположенность к равенству, которая заставляет нас относиться с глубоким недоверием к социальной несправедливости. Антипатия к чрезмерным или явно произвольным социальным различиям навсегда запечатлелась в нашем сознании.