По-видимому, переход к преимущественно оседлому образу жизни и аграрной культуре и стал тем главным фактором, который привел к появлению иерархии и неравенства. Около 10 000 лет назад, с окончанием ледникового периода, который завершил эпоху неустойчивости, длившуюся многие сотни тысяч лет и сделавшую нас разумными и покладистыми учениками, впервые установился климат, благоприятный для успешного землепашества, разведения домашнего скота и окультуривания растений. Благодаря утвердившемуся при этом агрокультурному образу жизни мы обрели как внутреннюю, так и внешнюю безопасность и стабильность, которую обеспечили нам постоянные запасы продовольствия и кров, защищавший нас от любых природных невзгод.

Однако американский географ и историк Джаред М. Даймонд, описавший в ряде книг взлеты и падения древних и современных цивилизаций[199], утверждает, что изобретение агрокультуры было «главной ошибкой в истории человечества»[200]. Но почему? Умы политических философов уже давно занимает вопрос, считать ли естественное состояние человека проклятием или благословением. Когда речь заходит о том, чем можно оправдать совместное существование в централизованном государстве, которое монополизировало политическую власть и право применять силу, само собой напрашивается сравнение с анархической альтернативой. Лучше ли мы стали после того, как распрощались с первобытным безгосударственным состоянием? Или всё же в переходе от племени к государству следует видеть корень всех наших зол?

Томас Гоббс предельно ясно сформулировал свою позицию в одном из наиболее часто цитируемых историко-философских пассажей:

Отсюда видно, что, пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии войны всех против всех. < … > Вот почему всё, что характерно для времени войны, когда каждый является врагом каждого, характерно также для того времени, когда люди живут без всякой другой гарантии безопасности, кроме той, которую им дают их собственная физическая сила и изобретательность. В таком состоянии нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда, и потому нет земледелия, судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна[201].

Жан-Жак Руссо, напротив, в трактате «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми», можно сказать, программном тексте современной критики культуры и цивилизации, акцентирует внимание на развращающем влиянии человеческой культуры. У человека, живущего в крупном и устойчивом сообществе, здоровая любовь к самому себе (amour de soi) подменяется испорченным самолюбием (amour propre), которое превращает его естественную простоту и добродетель в зависть и статусное соперничество[202].

Кто же прав? Рассуждения – большей частью голословные, – противопоставляющие формулу Руссо sauvage noble (благородный дикарь) гоббсовской формуле homo homini lupus est (человек человеку волк), сегодня уже не могут нас удовлетворить. Неправы оба. Руссо неправ потому, что изображает человека мирным дикарем-одиночкой, хотя мы, люди, испокон веков существа социальные – миролюбивые, отзывчивые и пользующиеся равными правами внутри своей группы, а для окружающих представляющие собой банду кровожадных грабителей, насильников и убийц. Гоббс неправ потому, что видел в нас только хладнокровных, расчетливых эгоистов, договоренности с которыми ничего не стоят без государственного меча, хотя мы – существа, расположенные к сотрудничеству, а централизованная власть нам нужна лишь в крупных сообществах. И всё же Гоббс верно описал проблему, которую в первую очередь должна была решить эволюция: сотрудничество может зародиться только тогда, когда эгоистичное поведение перестает быть господствующей стратегией. Следовательно, необходимо было как-то решить дилемму заключенного, то есть проблему, когда своекорыстное рациональное поведение очень часто сводит на нет коллективные усилия. Скорее всего, Гоббсу просто не приходило на ум, что государственное насилие – не единственное решение этой проблемы.

Возникновение (до)современных государств и ранних цивилизаций было бы невозможно без перехода к аграрному хозяйству как основному источнику пропитания, поскольку всё большее число людей, совместно живущих на всё меньшем пространстве, можно было прокормить, только прибегнув к регулярному, контролируемому выращиванию продуктов, богатых питательными веществами. Правда, за этот прогресс пришлось заплатить более скудным и однообразным питанием. Рацион, состоящий в основном из риса или картофеля, не идет ни в какое сравнение с обильным меню охотников-собирателей, обычно поглощавших десятки сортов растений, фруктов и разнообразной дичи. Эта сконцентрированность всего на нескольких продуктах грозила массовым голодом в случае, если непогода или вредитель, «специализирующийся» на одном виде растений, уничтожали весь урожай. Кроме того, оседлая жизнь хлебопашцев-скотоводов повышала риск зоонозных инфекций и эпидемий – болезней, которые передаются от животных людям и от которых человеческие цивилизации не перестают страдать и сегодня. Последствия таких болезней нередко оказывались катастрофическими: многие из самых смертоносных пандемий всех времен, такие как «черная смерть» (чума), туберкулез, «испанка», СПИД и малярия, прямо или косвенно были эволюционно связаны с (массовым) животноводством и проявлялись там, где исключительно высокая плотность населения.

Но, может быть, эти очевидные неприятности перевешиваются невиданными материальными удобствами и безопасностью оседлой жизни? Увы, похоже, и это не так. Наши доисторические предки меньше работали, дольше спали и располагали большим количеством свободного времени. Рабочая неделя охотников-собирателей, по некоторым оценкам, была значительно меньше привычных для нас сегодня 40 часов и нисколько не напоминала ту бесконечную рутину, с которой ассоциируется повседневная жизнь подавляющего большинства людей на протяжении последних тысячелетий. Нашим далеким предкам были неведомы и такие напасти цивилизации, как депрессия, избыточный вес, боли в позвоночнике, акне, сердечно-сосудистые заболевания и даже рак[203]. Средняя продолжительность жизни была, конечно, ниже, но это объясняется главным образом отсутствием элементарной медицины, чему неизбежно сопутствует высокая детская и прежде всего младенческая смертность. Тем не менее те, кто входил в совершенные лета, могли дальше наслаждаться в значительной мере здоровой, необременительной и отнюдь не слишком короткой жизнью. Да, лишь немногим больше половины древних людей доживало до пятилетнего возраста. Зато преодолевшие этот барьер легко достигали шестидесяти лет, а то и куда более преклонного возраста.

Впрочем, здесь очень многое зависит от групп, которые мы сравниваем: были ли охотники и собиратели в среднем счастливее многих наших современников – вопрос спорный. В то же время, безусловно, для невообразимо огромного числа людей переход от первобытного уклада к жизни на задворках современности обернулся настоящей катастрофой. Миллиардам голодающих и миллионам малолетних пролетариев, несомненно, жилось бы гораздо лучше в донеолитическую эпоху.