Воистину необъяснимо, как мы умудрились покинуть наш золотой век равенства. Что же привело нас 5 000 лет назад в царство неравенства? Сегодня, когда мы признаём социальное расслоение, считаем его привычным, натуральным и неотвратимым, кажется вполне разумным предположение, что мы, люди, всегда жили в сообществах, где репутация, власть, влияние и благосостояние зависели от положения, занимаемого индивидом в табели о рангах, с ее более или менее произвольными статусными маркерами.

Предположение, что неравенство неискоренимо и было свойственно уже первобытным обществам, хоть и в корне неверно, представляется довольно правдоподобным. Ведь можно думать следующим образом. Развиваясь, общество способно компенсировать естественные различия между людьми и социальными группами: тот, кто не блещет красотой, умом или силой, по крайней мере, может разбогатеть; другой – беден, зато красив и смышлен. Кроме того, в развитом обществе востребованы всевозможные профессиональные умения, таланты или особенности, обладая которыми нетрудно отличиться и преуспеть. А поскольку людей, наделенных всеми этими качествами, нет или же их ничтожно мало, каждый должен уметь находить свое место в группе, полагаясь на индивидуальные достоинства. Однако до тех пор, пока общественное положение человека обусловлено исключительно его природными свойствами, среди соплеменников всегда сыщется либо самый сильный, либо полный отморозок, который с большой вероятностью сумеет подмять под себя всех остальных. Следовательно, естественное состояние человека извечно было состоянием неравенства.

Точно такая же картина и у наших ближайших родственников: отношения между шимпанзе и другими приматами строго иерархичны. Вся жизнь группы определяется норовом альфа-самца, не только контролирующего действия каждой особи и распределяющего ресурсы, но и монополизировавшего право на секс и потомство[195]. Его диктаторские полномочия заканчиваются только с его смертью или появлением явных признаков физического одряхления.

Все человеческие общества, оставившие заметное историческое наследие, имели крайне неравномерную социальную структуру. Письменные источники и другие символические памятники свидетельствуют о неслыханном богатстве и социальных привилегиях[196]. В частности, места погребения обнаруживают поразительное изобилие украшений, жертвенных животных и ритуальных предметов, которыми обычно обставляли проводы в загробный мир немногих наших богатых предков.

И всё-таки сегодня почти все антропологи согласны с тем, что незатейливо устроенные кочевые группы охотников-собирателей, как правило, были удивительно эгалитарны. Эту закономерность подтверждают наблюдения за современными племенными обществами, обитающими от Арктики до Калахари и Бразильского плоскогорья, где если и не полностью отсутствуют, то сведены к минимуму как существенные различия в социальном статусе и благосостоянии, так и политическая централизация[197]. Первые строго упорядоченные оседлые сообщества со сложным разделением труда появились лишь сравнительно недавно, около 30 000 лет назад[198].

Что касается гендерного равенства, то и здесь общины охотников-собирателей очень выгодно отличаются от современных и досовременных обществ последних 5 000 лет. Несмотря на бытовавшее в них разделение труда – популярный тезис о том, что мужчина каменного века был прежде всего охотником, тогда как женщина каменного века в основном занималась сбором плодов и воспитанием детей, по сути верен, – (прото)политическое влияние «слабой половины» в такой расширенной семье было значительным: иными словами, женщины участвовали на равных с мужчинами в принятии важных для совместной жизни решений.