Почти в каждой культуре существует собственное представление о золотом веке. Тот, кто говорит о золотом (обычно давно ушедшем) веке, воспринимает свое настоящее как эпоху упадка, как прискорбное, но преодолимое промежуточное состояние, в котором человек временно утратил благородную простоту и спокойное величие, отличавшие его прежний образ жизни. Считается, что раньше мы жили в согласии с природой, которую теперь эксплуатируем и оскверняем; вместо царящего сейчас между людьми разлада, недоверия и соперничества были общность и гармония, порядочность и добродетель; мы сегодня изнываем под тяжким бременем труда, а некогда черпали всё необходимое из щедрой земли как из рога изобилия.

Самое скверное в золотых веках – их эфемерность. Они вне нашей досягаемости, и, сколько бы мы ни углублялись в века, для каждого поколения это состояние единства и благодати остается в прошлом. Словно его никогда и не было!

За иудео-христианским мифом об Эдемском саде, за греко-римской идеей Аркадии, скандинавским Гуллалдром, временем сновидений австралийских аборигенов или индийской сатья-югой скрывается не какая-то конкретная, исторически идентифицируемая эпоха, а скорее присущая разным культурам тоска по неопределенному прошлому, когда мы были беззаботными. И возвращение в Землю обетованную, где текут молоко и мед, а волки нежны и обходительны, тоже приходится снова и снова отсрочивать. Поэтому абсолютно прав был Томас Мор, поместивший в своей книге идеальное общество будущего на «новом острове», который он назвал Утопией – что означает «не-место», то есть нигде. Обещание предать полному забвению нужду, смерть и скорби по сей день не выполнено.

Мифы, конечно, ложь, но в них намек. Между тем мы всё более убеждаемся в том, что первобытный образ жизни людей был, по-видимому, как ни странно, сносным. Правда, тогда еще не изобрели пенициллина, стоматологии, такси, но зато и не было ни инфекционных заболеваний, ни пародонтита, ни утомительных аудиенций и совещаний. Мы имеем в виду прежде всего эпоху, начавшуюся после того, как люди отделились от ближайших родственников – приматов (несколько миллионов лет назад), и закончившуюся с возникновением первых сложно организованных обществ (несколько тысяч лет назад). Эпоху, которую характеризовала поразительная степень политического, материального и социального равенства.

Всего лишь около 5 000 лет назад появились первые цивилизации, а вместе с ними и первые города, в свою очередь, разросшиеся в империи. Примерно в то же время, параллельно с социальной эволюцией, интенсивно развивались технологии: люди перешли к регулярному земледелию, начали обжигать глиняные сосуды в земле, научились строить плотины и отводить реки для орошения полей. Мало-помалу возникли новые формы разделения труда и специализация, появились ремесленники и торговцы. С развитием экономики впервые стало возможным производить и присваивать излишки. Так возник правящий класс, который увековечивал свою власть и авторитет в грандиозных монументальных сооружениях. Одновременно были востребованы и такие совершенно новые культурные навыки, как умение писать, считать и планировать. Преуспевала торговля, коммерческий рынок расширился и, выйдя за рамки поселения, стал зависеть от сложных логистических факторов. Наконец, пользуясь тем, что вырос спрос на мастерство художников, скульпторов и мозаичистов, предъявило свои права искусство. Эти признаки цивилизации, проявившиеся, по словам археолога Вира Гордона Чайлда, словно по мановению невидимой руки почти в одно время по всему земному шару, в археологии XX века известны как «критерии Чайлда»[190][191].

В «Плодородном полумесяце» Месопотамии между реками Евфрат и Тигр процветала шумерская цивилизация с городами-государствами Урук, Ур, Лагаш, Киш и Вавилон, которыми правили династии Ура и цари Саргон и Гильгамеш. Тогда же в Мехргархе и Хараппе на территории современного Пакистана и Индии возникла цивилизация долины Инда, а в Чжунго, «Срединном государстве», как назывался в те времена Китай, провозгласила свою власть императорская династия Ся. Немногим позже в Центральной Америке на историческую сцену вышли ольмеки, древнейшая цивилизация на побережье Мексиканского залива, о которой нам мало что известно; о ней мы знаем в основном благодаря гигантским скульптурам – колоссальным головам в шлемах, высеченным из базальтовых валунов в память об умерших владыках ольмеков.

Во всех этих местах мы находим всё те же следы гончарного искусства, архитектуры и градостроительства, ювелирные украшения, изделия из драгоценных камней и металлов, мы видим признаки одомашнивания растений и использования животных в сельском хозяйстве, а также сакрализацию аппарата государственной власти, – как если бы человечество следовало единому глобальному ритму. Этот ритм породил первые высокоразвитые цивилизации; в то же время с ним пришло господство одних над другими и невиданное социальное неравенство[192].

В философии истории, начиная с Карла Ясперса, тысячелетний период, именуемый «осевым временем», давший отсчет западному летоисчислению, обычно описывается как время радикальной трансформации и эпохального поворота, когда сформировалось современное человеческое самосознание и «были разработаны основные категории, которыми мы мыслим по сей день»[193]. Эти категории стали той почвой, на которой – хотя и существенно позже – в конце концов взошло Просвещение и Новое время.

Но это не так. Ошибка исчислений Ясперса, как мне представляется, в том, что за основу он берет период, когда жила и творила плеяда великих мыслителей и духовных учителей: от Гомера и Платона до Иисуса из Назарета и Зороастра, Сиддхартхи Гаутамы, Конфуция и Лао-цзы. В оценке этого глобального периода как поворотного «осевого времени» Ясперс путает (можно сказать, вместе с Марксом) культурную надстройку общественной формации с ее материальным базисом и, с присущим интеллектуалам самомнением, выделяет философов в качестве решающей движущей силы истории. В действительности эти великие умы мало что изменили в традиционной морали современных им обществ: после «осевого времени» минуло еще 2 000 лет, прежде чем были переосмыслены крайние формы иерархии и материального неравенства, составлявшие основу феодальных обществ, – и этот процесс продолжается по сей день.