Антииндивидуалистический упор на исключительной ценности для нашей человеческой жизни благонадежных знаний и проверенных временем поведенческих норм, похоже, придает теории кумулятивной культурной эволюции консервативную политическую окраску.

Нетрудно догадаться, откуда возникает такое впечатление. С давних пор традиция консервативной политической мысли неизменно стояла на двух китах: на вере в важность надежных обычаев и на скептическом отношении к самой возможности радикально трансформировать социальные институты. Так, Эдмунд Бёрк, вероятно, самый известный консервативный критик Французской революции, выражал сомнение в том, что у нее есть будущее, которое он связывал непосредственно с процессом кумулятивной культурной эволюции: The work itself requires the aid of more minds than one age can furnish («Сама работа требует помощи разума людей, принадлежащих к разным поколениям»)[187]. Устойчивые социальные институты, конечно, легче разрушить, чем создать. Прежде чем внимать революционным призывам построить новое общество, следует проявить изрядную осторожность.

Рационалистические утопии обычно выглядят гораздо убедительнее на бумаге, чем в жизни. Философы одержимы грандиозным замыслом создания единого утопического общества, которое раз и навсегда объединит человечество, покончит со всеми конфликтами, искоренит несправедливость и примирит всех враждующих. Сквозь призму такого магического кристалла особенно скандальным видится институт семьи. Эту-то первичную ячейку, исток родства и пристрастий, и берутся первым делом реформировать все зодчие, приступающие к возведению подлинно справедливого общества. Именно с этого чаще всего начинались утопические эксперименты – от американской фермы Брук и английских шейкеров до израильских кибуцев и коммун 1968 года[188], – пытавшиеся воплотить в жизнь возвышенные замыслы философов и социальных реформаторов. Эти опыты почти всегда заканчивались полным провалом; там же, где этого не происходило, конфуза очередного эксперимента удавалось избежать, лишь кропотливо восстанавливая тот самый уклад – семью и партнерство, разделение труда, обмен товарами, социальные санкции, – от которого, собственно, и хотели избавиться экспериментаторы. Мы не можем вернуться в сухой док и капитально перестроить социальные институты. У нас нет альтернативы, мы вынуждены поддерживать жизненные формы, прошедшие проверку временем.

Несмотря на сказанное, этому консервативному толкованию культурной эволюции можно возразить. Во-первых, возникает вопрос, действительно ли образ жизни, порожденный кумулятивной культурой, навязывает нам именно те социальные институты и жизненный уклад, к которым так желает вернуться консерватор. Какой была та жизнь, что мерещится консерватору? Когда наступил тот золотой век, в который мы якобы обязаны вернуться? В 1950-е годы? На самом деле многие социальные институты – буржуазная семья, состоящая из мужа, жены и двоих детей, экономическая система, где доминирует несколько национальных промышленных кланов, политический режим, обменивающий благонадежность большинства на правосудие и порядок, социальная общность, образовавшаяся вокруг канона всеми разделяемых ценностей, – уже давно порядком поистрепались, а иные и канули в Лету. Если бы мы действительно вернулись от сегодняшней реальности к обществу, представляющемуся большинству консерваторов пределом мечтаний, то это и было бы той самой радикальной социальной трансформацией, от которой нас не устают предостерегать эти же самые консерваторы. В консервативном мышлении есть рациональное зерно, оно заключается в том, чтобы не отвергать испытанные временем ценности и институты, если нет на то серьезных причин, но такая позиция должна быть уравновешена доброжелательной готовностью принять умеренные, благоразумные перемены.

Во-вторых, консервативные теоретики культурной эволюции кое-что явно переоценивают. Время показало, что, например, апокалиптические предсказания приближающейся погибели общества, к которой должна привести легализация однополых браков или успехи женского движения, оказались абсолютно голословными. Итак, мы вернулись на круги своя: отказываться без веских оснований от надежного багажа знаний и испытанных временем форм социальной кооперации – верх неблагоразумия. В то же время исторические достижения кумулятивной эволюции поощряют открытость к экспериментам, благодаря которым систематически пересматриваемый унаследованный культурный арсенал обнаруживает потенциал для новаторства и грядущих перемен.