Культурная эволюция совершается, не считаясь с нашим мнением. Чем это оборачивается для нашего «Я»? Со времен Фрейда то и дело мы слышим, что современный научно-технический прогресс обошелся нам недешево. С наступлением Нового времени наш метафизический нарциссизм испытал со стороны всё более автономизируемого мировосприятия три «тяжелых потрясения», которые потихоньку, шаг за шагом, превратили нас из любимчиков всемогущего Творца, пусть и доставляющих ему немало хлопот, в космическую безделицу[180][181]. Первым потрясением стало Коперниково открытие гелиоцентрического видения мира, изгнавшего Землю из центра Вселенной на задворки Солнечной системы, оказавшейся, в свою очередь, всего лишь одной из многих. Второе – дарвиновское – потрясение положило конец представлению о привилегированном положении человека среди живых существ: вместо венца творения, наделенного бессмертной индивидуальной душой, мы стали массовым товаром, сходящим с конвейерной ленты эволюции. По большому счету нет уже разделяющей пропасти не только между нами и обезьянами, бросающимися экскрементами, но и примитивнейшими медузами и амебами. Наконец, учение Фрейда о том, что наше сознание – не более чем верхушка когнитивного «айсберга», а большая часть душевной жизни протекает в подвале вытесненных влечений и скрытых от нас инстинктов, стало третьим потрясением.

Схожий образ мыслей мы находим уже у Шопенгауэра и Ницще, которые, несмотря на все философские расхождения, едины были по крайней мере в одном: только самонадеянность человека превосходит его ничтожность. Когда же речь заходит о «положении человека в космосе», Шопенгауэр и вовсе беспощаден:

Бесчисленные светящиеся шары в бесконечном пространстве, вокруг каждого из которых вращаются около дюжины более мелких, освещенных ими, горячих внутри и покрытых застывшей холодной оболочкой, где плесень создала живые познающие существа, – такова эмпирическая истина, реальность, мир[182].

Ему вторит Ницше:

В некоем отдаленном уголке Вселенной, разлитой в блестках бесчисленных солнечных систем, была когда-то звезда, на которой умные животные изобрели познание. Это было самое высокомерное и лживое мгновение «мировой истории»: но всё же лишь одно мгновение. После этого природа еще немножко подышала, затем звезда остыла, и разумные животные должны были умереть. Такую притчу можно было придумать, и всё-таки она еще недостаточно иллюстрировала бы нам, каким жалким, призрачным и мимолетным, каким бесцельным и произвольным исключением из всей природы является наш интеллект. Были целые вечности, в течение которых его не было; и когда он снова окончит свое существование, итог будет равен нулю[183].

Теория культурной эволюции к этим диагнозам добавляет четвертое потрясение и тем самым присоединяется к жанру «ниспровергающих нарративов» (Entthronungsnarrative)[184], всё дальше изгоняющих человека из центра Вселенной и напрочь отказывающих ему в праве не только управлять миром, но и даже понимать его. Для теоретиков культурной эволюции человек – лишь крохотная и вполне заменимая частичка процесса, которого он не способен постичь, который предшествовал ему и его переживет. Это исподволь подтачивает отрадную мысль, что людям отведено особое, исключительное место в природе, что Вселенная – это наш дом, где мы желанны. То, что подобные воззрения нескромные, необязательно свидетельствует против них. И то, что иную теорию трудно переварить, еще не означает, что она ложная. Впрочем, теория тем правдоподобней, чем сильнее она ополчается против лелеемых иллюзий.