Человеческая склонность к гиперимитации оправдывает себя, когда речь идет об усвоении навыков, требующих сложного алгоритма действий, целесообразность и эффективность которых открывается не сразу. Впечатляющий пример того, как долго может длиться такая фаза подражания, являет документальный фильм «Мечты Дзиро о суши»; период ученичества Ёсиказу Оно у его отца Дзиро всё еще продолжается, хотя сам он уже в почтенных летах[173].
Самое, пожалуй, поразительное в культурной эволюции то, что она может порождать ноу-хау и стратегии, смысл которых полностью или частично недоступен пониманию участвующих лиц – как учителей, так и учеников. Только люди-гиперимитаторы, перенимающие предыдущий опыт, несмотря на то что ценность его для них еще не вполне очевидна, способны постигать такие стратегии и шаг за шагом, из поколения в поколение совершенствовать их.
О том, что механизмы культурной эволюции могут порождать знания и навыки, которые намного превосходят уровень понимания их носителей, убедительно свидетельствует кулинария коренных народов и, прежде всего, детоксикация пищи. Нарду (Marsilea drummondii) – папоротник, произрастающий в Восточной Австралии. Формой он напоминает клевер, а его плодовые тела производят споры, их-то некоторые аборигены, например племя яндрувандра, перемалывают в съедобную муку[174]. Однако в необработанном виде нарду токсичен, так как содержит большое количество тиаминазы, которая, попав в организм, истощает запасы витамина В1 (тиамина) и может вызвать болезнь бери-бери. Чтобы нарду стал безопасным и пригодным в пищу, аборигены применяют многоступенчатую технологию его обработки: сначала собранные споры мелко измельчают и промывают, затем во время выпекания в лепешки добавляют золу, понижающую в муке уровень кислотности pH; раковины моллюсков определенного вида завершают процесс детоксикации.
Зачем нужен каждый из этих этапов, не совсем ясно даже самим туземцам, совершающим эти действия. Участники экспедиции Роберта Бёрка и Уильяма Уиллса, организованной в 1860 году, пренебрегли этой дотошностью, когда, израсходовав собственную провизию, перешли на выпечку из нарду. Они грубо, на глазок скопировали приготовление лепешек и через несколько недель, несмотря на обилие еды, умерли от истощения.
Обработка корней маниоки – дело еще более заковыристое. Маниока похожа на гибрид козельца (Scorzonera) с картофелем, она очень сытная и широко распространена, преимущественно в Южной Америке[175]. Индейцы тукано в Колумбийской Амазонии, прежде чем употребить маниоку в пищу, прибегают к фантастически сложной процедуре ее приготовления. Клубни скоблят, растирают, вымачивают и варят, после чего клетчатку и крахмал выдерживают еще в течение двух дней. Предполагается, что такая обработка полностью исключает отравление синильной кислотой, которое чрезвычайно коварно: оно проявляется лишь постепенно, после многих лет употребления клубней в пищу, поэтому почти невозможно без соответствующих медицинских знаний приписать заболевание именно маниоке. Каждый шаг в приготовлении крайне важен, тем не менее женщины, отвечающие за обработку маниоки, не могут объяснить, почему.
Культура гораздо умнее людей, которые ее наследуют и передают дальше. Возьмем, к примеру, изготовление отравленных стрел для охоты. Оно настолько мудреное, что даже ботаники затрудняются точно определить значение разных подготовительных этапов. Коренные народы Амазонии, в частности индейцы ягуа, для того чтобы изготовить стрелы, задействуют десятки компонентов. Яд (чаще всего кураре) требуется смешать с другими веществами, нагреть и охладить, и только после этого он будет пригоден для охоты. И здесь необходимые ноу-хау тоже приобретались и передавались из поколения в поколение в ходе культурной эволюции[176].
Непрозрачность культурных артефактов переносится и на социальные институты. Демократические общества существуют и сохраняют стабильность благодаря сложному взаимодействию учреждений, традиций, правил, ценностей, определенного образа мыслей и моделей поведения, о которых даже после десятилетий систематических исследований мы далеко не всё знаем. Разделение властей, многопартийность, выборы, политические кампании, крепкое гражданское общество и соответствующий медиаландшафт – все эти элементы варьируются от одной демократической системы к другой и согласуются друг с другом способом, который нельзя воссоздать произвольно. Это одна из причин, почему так заведомо трудно экспортировать демократические институты в страны, где они не укоренились, не стали частью вековых культурных традиций. Альтернативы культурной эволюции нет. Прежде необходимо пройти ее этапами, иначе никакая сеть демократических институтов не сможет просуществовать сколько-нибудь продолжительно.
Трудно переоценить нашу зависимость от мира, унаследованного в ходе культурной эволюции. Проявляется это, среди прочего, и в поверхностности наших знаний о причинно-следственных связях[177]. Мы все пользуемся туалетом и телефоном. Но кто из нас имеет хотя бы малейшее понятие (не считая крайне смутных представлений о трубах и информационных сигналах) о том, как функционируют эти бытовые предметы? Кто из нас смог бы починить свой смартфон? А тем более его реконструировать? Если бы нам удалось отправиться на машине времени лет на сто в прошлое, смогли бы мы объяснить нашим прабабушкам и прадедушкам, как он работает? А как насчет индукционной плиты? Автомобиля? Или шариковой ручки? Возможно, кое-что о том или ином устройстве мы знаем. Но в подавляющем большинстве артефактов, которыми ежедневно пользуемся как чем-то само собой разумеющимся, мы ровным счетом ничего не понимаем.
Каузальная непроницаемость культурных продуктов чаще всего лишь побочное следствие их сложности. Но в некоторых случаях именно эта непроницаемость – их главный элемент, благодаря которому они вообще востребованы. Индейцы наскапи, обитающие в канадской провинции Лабрадор, превосходные охотники. К их сожалению, карибу, на которых они охотятся, не менее превосходно умеют скрываться от преследователей. Эти североамериканские олени, как правило, избегают тех мест, где уже встречали охотников, поэтому наскапи приходится каждый раз гадать, где вероятнее всего могут находиться карибу и, соответственно, куда следует направить свои охотничьи стопы. Нужное направление наскапи узнают с помощью ритуала, нагревая на горячих угольях лопатку убитого оленя, пока на ней не образуется узор из трещин и подпалин, этот узор и служит им своеобразной картой, указывающей на местонахождение животных[178].
Конечно, это не работает – или, во всяком случае, не так работает, как мы представляем. Истинная функция таких ритуалов заключается в том, чтобы сделать охотничью стратегию наскапи непредсказуемой для карибу. Собственно, узор из подпалин на оленьей лопатке тем и важен, что не имеет никакого реального смысла: он позволяет выбирать охотничьи угодья совершенно случайным образом. Для самих наскапи эти ритуалы гадания, вероятно, имеют и более глубокое значение, но оно может быть легко подорвано правдой о ритуале.
Рандомизация помогает разрешать и межличностные конфликты. Культура народа азанде, живущего в северной части Центральной Африки, ярко окрашена истовой верой в ведьм и колдунов. В то же время чародейство там воспринимается скорее как явление банальное, не имеющее ничего общего с возмутительным метафизическим афронтом, под которым европейцы обыкновенно разумеют предполагаемый договор с Сатаной. Азанде объясняют значительную часть повседневных несчастий колдовскими кознями завистливых соседей. Впрочем, они допускают, что колдовские чары могут проявляться и без злого умысла, даже неосознанно или во сне[179]. Чтобы выяснить, действительно ли подозреваемый сосед виновен в колдовстве, азанде взывают к куриному оракулу, которого именуют бенге. Во время ритуала готовят ядовитый отвар и дают его отведать курице. Обвинитель обращается к оракулу с просьбой убить курицу, если ответчик виновен (и сохранить ей жизнь в противном случае). Особенность бенге в том, что этот ритуал необходимо провести дважды, чтобы вынесенный приговор возымел законную силу. Во второй раз ядовитый отвар дают другой курице, адресуя оракулу те же просьбы, но с противоположным знаком. Если в первом испытании в подтверждение вины яд должен убить курицу, то теперь несчастное животное должно благополучно пережить испытание. Только вина, подтвержденная таким двояким действием яда, считается стопроцентно доказанной. В случае «обвинительного приговора» обычно ритуального извинения со стороны преступника достаточно для восстановления мира между соседями.
Зачем же понадобилось это второе испытание? Ответ очевиден: оно гарантирует чистую случайность и, следовательно, вероятность обвинительного приговора 50/50, что предоставляет обеим сторонам равные шансы на выигрыш. Чтобы обыкновенная курица в половине случаев смогла пережить ритуал, а в другой половине – нет (и тем самым обеспечить случайный результат), яд не должен быть ни слишком сильным (иначе он убьет обеих куриц), ни слишком слабым. Кроме того, в случае бенге, вероятно, важно, чтобы тяжущиеся стороны не очень глубоко вникали в суть ритуала. Кому понравится отдавать себя на волю случая, когда ожидаешь мудрого совета божества?