Своим появлением недостаточное существо обязано взаимодействию двух факторов – биологической и культурной эволюции. Оба эти процесса не просто параллельны, они связаны между собой сложными петлями обратной связи. Биологические изменения обеспечили культурный прогресс. Со своей стороны культурные инновации, по мере возрастания их значимости, стали придавать нашей генетической эволюции специфически человеческую форму. Такая синергия называется коэволюцией генов и культуры (gene-culture coevolution).
Процесс этот «автокаталитический»: он сам вырабатывает топливо, которое его питает[156]. Давление отбора, в иных случаях возникающее под воздействием неконтролируемой природы, теперь оказывает сама на себя созидающая среда. Чем основательнее наши предки адаптировались к культурным формам жизни, тем лучше их гены передавались следующему поколению.
Список таких коэволюционных последствий очень длинный. В большинстве случаев культурное влияние на наше генетическое наследие на первый взгляд едва различимо, если вообще заметно. Всё наше тело с головы до пят сформировано культурными факторами. Температурные адаптации – пожалуй, самый поразительный пример того, как культурное новаторство определило нашу генетическую траекторию. В частности, две стратегии – выслеживание и упорное, курьезное пристрастие к бегу на дальние дистанции – сделали нас «потеющим видом». Длинные конечности, хорошо развитые, «медленно сокращающиеся» мышечные волокна, мощная мускулатура спины, особая подвижность туловища и головы, которая позволяет удерживать равновесие, делают нас идеальными марафонцами. Параллельно возросла наша потребность в жидкости; одновременно с этим произошли и другие коэволюционные процессы, приведшие к тому, что внутренние органы уменьшились, и это чувствительно снизило верхний предел того количества воды, которое мы можем в себя вместить. Культурная эволюция решила и эту проблему: люди-охотники быстро нашли способы переносить воду во внешних резервуарах, задействовав в качестве контейнеров для воды страусиные яйца, звериные шкуры и большие раковины. Коэволюционный дуэт, возникший из выслеживания с забегом на длинные расстояния и транспортировки воды, превратил нас в голых, потеющих обезьян; ими мы остаемся и сегодня.
Толерантность к лактозе – возможно, самый известный образчик генетических последствий кумулятивной культуры[157]. Она связана с мутацией одного-единственного гена. Все мы при рождении обладаем способностью усваивать молоко (лактозу), которая обыкновенно исчезает в детстве, к пяти-семи годам. Когда-то наши остепенившиеся предки, начав разводить молочный скот, создали предпосылки, резко усилившие давление отбора в пользу толерантности к лактозе у взрослых людей. В результате этой, отнюдь не случайной, мутации организм некоторых скотоводов научился расщеплять молочный сахар. Таким образом, своей генетически унаследованной толерантностью к лактозе мы обязаны культурному новаторству в животноводстве, нами же инициированному.
Для жизни в городах характерны более высокая плотность населения и более интенсивные контакты между животными и людьми. Поэтому городская жизнь всегда была идеальным рассадником инфекционных заболеваний и эпидемий. Соответственно, и повышенная сопротивляемость к болезням, и более высокий уровень иммунитета наблюдаются в популяциях, чья история урбанизации уходит корнями в далекое прошлое.
Голубоглазые люди – тоже продукт совместной эволюции генов и культуры. Исторически сложилось так, что голубые глаза имеют балтийское и североевропейское происхождение. Светлый цвет глаз – следствие пониженной выработки меланина. Более темный оттенок кожи, вызванный повышенной выработкой меланина, защищает нас от опасных ультрафиолетовых UVA- и UVB-лучей в тех регионах мира, которые расположены ближе к экватору. Освоив сельское хозяйство, мы, люди, смогли колонизировать северные регионы со скудными запасами пищи и более слабым солнечным излучением, снижающим нашу потребность в меланине. А поскольку меланин затрудняет синтез жизненно необходимого витамина D, то в регионах, где меньше солнечного света, светлая кожа более выгодна в эволюционном плане. Меланин также отвечает за темный цвет карих глаз: чем меньше его производит организм, тем светлее глаза человека. Итак, культурная эволюция, породившая сельское хозяйство, создала новый вид естественного отбора, в результате которого у северных европейцев кожа стала светлой, а глаза – голубыми.
Пользуясь орудиями труда, мы развили такую моторику и ловкость, которым нет равных в животном мире. Наши руки способны научиться и научить любому искусному навыку и сами превратились в идеальные инструменты, позволяющие изготавливать и применять сколь угодно сложные артефакты. В то же время мы стали единственным баллистическим видом, умеющим точно прицеливаться и метать. Все эти новшества сделали нас технически сильными и физически слабыми, потому что в один прекрасный день вкладываться в мышечную силу стало нецелесообразно. Сплоченные в группу, понимающие друг друга с полуслова, владеющие луком и дротиками, копьями и духовыми трубками, приматы на охоте почти не подвергались опасности. Они обернулись кошмаром для всей местной мегафауны, исчезновению которой нередко способствовало наше появление.
Не только специфические следы, оставленные в наших генах кумулятивной культурой, но и арсенал знаний и навыков, генетически не наследуемых, доступных только в культуре, порождает повышенный спрос на познавательную силу разума. Там, где можно научиться много чему полезному, востребована и способность к обучению. Эта тяга к знаниям требует более крупного мозга с очень плотной нейронной структурой. Культурная эволюция одарила нас огромным мозгом, рискованными родами, невероятно затянувшейся фазой развития в младенчестве и небывалой пластичностью. Кумулятивная культура наградила нас настолько большим мозгом, что оба наши черепные полушария окончательно срастаются лишь после рождения, помогая таким способом плоду выдержать сдавливание головы в слишком узком родовом канале.