Теперь мы знаем, что делает человека уникальным и необыкновенным: мы – единственное животное, которое обладает кумулятивной культурой. Так, тысячелетние поиски антропологических отличий наконец-то увенчались успехом.
«Культуру» здесь следует понимать в самом широком смысле, она включает в себя не только Бетховена и Пруста, но и всю совокупность информации, профессиональных навыков и достижений, традиций, институтов, законов, ценностей, технологий и артефактов, которые одно поколение передает другому, уча и учась. Это наследование осуществляется по горизонтали: передача культурных артефактов – будь то идеи или орудия труда – уже не зависит от ползущих со скоростью ледника генетических мутаций и отбора. Культурные знания можно передавать непосредственно в процессе социального обучения от одного носителя к другому. Чтобы продемонстрировать лучшую приспособленность к внешним условиям нашей жизни, не обязательно следовать безжалостным путем проб и ошибок, начиная с рождения и до самой смерти, новые варианты адаптации можно гибко опробовать, не производя каждый раз на свет новое живое существо с новой генетической оснасткой.
Некоторые животные (правда, очень немногие) обладают рудиментарными культурными навыками. Упомянутые ранее японские макаки с острова Косима моют в воде не только зерна пшеницы, но и сладкий картофель – батат. Почин положила в 1953 году полуторагодовалая самка по кличке Имо, которая, по-видимому, сначала спонтанно ополоснула батат в воде, а потом стала проделывать этот трюк постоянно[138]. Вскоре примеру Имо последовало большинство обезьян в ее окружении, за исключением самых пожилых. С тех пор этой премудростью владеют все новые поколения макак. Но даже приматы – не единственные культуртрегеры. Оказывается, воробьиные трели варьируются от региона к региону и тоже передаются внутри группы в процессе обучения[139].
В отличие от воробьев и макак, мы не ограничились воспроизводством культурных продуктов и их распространением. Подлинным прорывом стало то, что каждое последующее поколение перенимало эти продукты не пассивно, а в свой черед что-то улучшая в обретенном культурном наследии. Взятые в отдельности, эти изменения обычно кажутся тривиальными, ничем не примечательными и мало что привносящими; но именно таким способом, мало-помалу, век за веком, сообщества людей смогли создать виды деятельности поразительной сложности. Однажды накопленные таким образом знания и навыки стали настолько рафинированными, что их уже нельзя было объяснить индивидуальным новаторством или, утратив, восстановить. Наша культура зажила собственной жизнью.
Обретя кумулятивную культуру, мы не только стали уникальными. Вместе с ней мы получили в свое распоряжение и очень важное средство, позволяющее существенно приоткрыть тайну, которую представляем собой мы сами. Наше умение аккумулировать культуру объясняет, почему мы владеем речью, почему чувствуем и живем так, а не иначе. Объяснительный потенциал кумулятивной культуры трудно переоценить: по мнению эволюционного биолога Джозефа Хенрика, культурные процессы были главной движущей силой эволюции на протяжении последних 50 000 лет – решающего этапа в развитии современного человека[140]. В кумулятивной культуре кроется разгадка, почему среди нас есть голубоглазые и почему мы усваиваем лактозу, в ней – объяснение нашего прямохождения, способности преодолевать большие расстояния и бросать предметы с поразительной точностью. Кумулятивная культура объясняет и наше кажущееся бесконечным детство, продолжительную зависимость от родителей и крайнюю нужду в том, чтобы о нас заботились в первые годы жизни, она объясняет, почему человеческие матери, в отличие от самок большинства других животных, рожают в муках.
Она же объясняет и нашу природную недостаточность. Возможно, самое яркое наше отличие – в убогости врожденных знаний и навыков. Конечно, то, что мы плохо «экипированы» по сравнению с нашими меньшими братьями, для нас не новость. Такая неполноценность при появлении на свет на фоне других млекопитающих поистине вопиющая: жеребенок встает на ноги сразу после рождения; его развитие представляется более или менее завершенным. Дальше он просто растет.
Мы, люди, радикально уязвимы: у нас нет ни шерсти, ни когтей, ни крыльев, мы приходим в этот мир голыми, с тельцем, отягощенным гипертрофированным черепом и дегенеративной челюстью, без природного чутья и врожденных мало-мальских знаний или навыков, необходимых для выживания; в первые годы жизни абсолютно, а до совершеннолетия – относительно мы зависим от наших родителей, бабушек и дедушек, учителей и наставников, чья главная задача, по-видимому, состоит в том, чтобы защитить нас от невольного самоубийства.
Еще прусский философ Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) в первой части «Трактата о происхождении языка» заметил, что «среди животных человек – самое сиротливое дитя природы. Нагой и жалкий, хилый и тщедушный, робкий и беспомощный, а в довершение всех бед и напрочь лишенный подпор жизни»[141]. Мотив человеческой беспомощности и редуцированных инстинктов повторяется у Ницше в «По ту сторону добра и зла». По мнению Ницше, человек – «еще не установившийся животный тип» и «возвышенный выродок»[142]. Наша открытость новым впечатлениям и новому опыту, свобода и гибкость в выборе среды обитания, творческая деятельность в ответ на новые вызовы, постоянно бросаемые нам окружающим миром, – всё это мы приобретаем дорогой ценой.
В философской антропологии – течении, возникшем в немецкоязычном мире в первой половине XX века, – тезис о человеке как недостаточном существе систематически доводится до крайности. Макс Шелер видел в человеке существо, которому присуща «открытость миру» (Weltoffenheit)[143]. Другие животные находятся в мире; человек владеет миром. Благодаря этому разрыву отношений между человеческим организмом и окружающей средой мы можем наблюдать природу и себя в ней как бы со стороны, а не быть ее узником. Концепция Хельмута Плеснера об «эксцентрической позиции» (exzentrischen Positionalität) человека предполагает аналогичное дистанцирование от природы[144]. Всем живым существам свойственно устанавливать границы между своим организмом и средой. Человек достигает этого машинально, не просто выживая, а сознательно, руководствуясь разумом, строя свои отношения с миром и целенаправленно воздействуя на окружающую среду[145]. Арнольд Гелен развивал концепцию неполноценного существа с социально-политической точки зрения, он считал, что природную недостаточность человека компенсируют социальные институты. Недостаточная укорененность человека в природе восполняется усваиваемыми и передаваемыми социальными практиками, от которых он зависит экзистенционально[146]. Примерно в то же время швейцарский биолог Адольф Портман пришел к выводу, что человек в физиологическом плане – это «рожденный недоносок». Всё более усложнявшаяся структура человеческого сосуществования, а вместе с ней и постепенно возраставшие когнитивные потребности в обработке информации привели к увеличению неокортекса. Эта самая большая часть человеческого мозга нуждается не только в огромном количестве энергии, но и прежде всего в пространстве. Наш череп, раздувшийся до неправдоподобных размеров, требовал максимально позднего времени родов, которое только могла позволить анатомия женщин-прародительниц. В результате рождение человека превратилось в очень рискованное дело. Отсюда два печальных последствия: 1) чрезвычайно высокая смертность среди матерей и 2) почти полная задержка внутриутробного развития человеческого детеныша при рождении.