Мы считаем себя бесподобными, мы – последние люди. Но для многих других видов наше появление стало настоящим кошмаром: «Придя около 50 000 лет назад с копьями и дротиками в Евразию, мы, охотники-собиратели, уничтожили почти всех хищников ледникового периода»[127]. И у нашего ужасающего превосходства были причины: «Период, начавшийся примерно 50 000 лет назад, знаменует собой технический переворот, количество и качество оружия, орудий труда, предметов украшения и быта, взять хотя бы палатки, масляные лампы и другие еще более значительные изобретения, включая лодки, достигло невиданного уровня»[128]. Откуда же взялась эта техническая мощь?

Эпоха, о которой мы говорим, совпадает с исходом Homo sapiens из Восточной Африки через Аравийский полуостров в Европу и Азию по «южному пути», известному сегодня как Out of Africa II («второй африканский исход»). К этому времени мы уже обзавелись целым рядом уникальных свойств и способностей, возвысивших нас – теперь уже по анатомическим признакам современных людей – над всеми остальными крупными млекопитающими и прежде всего над другими человеческими видами. Кроме прогрессирующих когнитивных способностей, к которым следует отнести и грамматически структурированную речь, особый интерес для эволюции морали представляет наша сверхсоциальность и предрасположенность к социальному обучению[129]. Благодаря гиперсклонности к сотрудничеству мы научились жить во всё более расширяющихся группах; эти группы, в свою очередь, создали условия для возникновения резерва культурных «ноу-хау», которые мы очень добросовестно стали усваивать, – антропологи называют это high fidelity learning, высокой точностью воспроизведения.

Наша мораль – ниша, которую мы сотворили для себя. Она помогла нам достичь глобального экологического господства, и это побудило многих ученых скромно именовать нынешнюю геологическую эпоху антропоценом – эпохой человека. Большинство животных значительно превосходят нас в скорости, физической силе и по другим качествам (по крайней мере, тем, что требуются от них в обстоятельствах, к которым приходится приспосабливаться). Наша сила заключается в том, что мы компенсируем внутренние, природные недостатки, прибегая к внешним технологиям. Моральные нормы, ценности и нравственные поступки – одна из таких технологий.

За эти «подмости»[130], предоставляемые нам искусственно созданной средой – языком, городами, изобретениями и институтами, – мы должны благодарить свою сверхсоциальность. Господство «недостаточного существа»[131] обеспечивается способностью людей объединяться для сотрудничества в большие группы. Без морали такая высокая степень кооперации была бы немыслима. Моральные нормы и ценности – это способ, с помощью которого такие существа, как мы, во многих отношениях жалкие и недостаточные, достигают уровня сотрудничества, какого не встретишь нигде в животном мире, кроме человеческой среды. Исключение составляют некоторые социальные насекомые – разница лишь в том, что они следуют жесткой генетической программе, а мы сами создаем гибкие сотрудничающие структуры. Таким образом, наша мораль становится ни много ни мало ключевым фактором в эволюции человеческой природы и культуры, в которую встроена.

Упорные поиски того единственного, что делает нас, людей, неповторимыми, неизменно терпели фиаско. На протяжении тысячелетий мы пытались свести сущность человека к формуле «животное + X»[132]. И каждый раз найденный очередной X, которым обладаем мы и только мы, оказывался фата-морганой.

Действительно ли Homo faber – единственное животное, которое пользуется орудиями труда? Эту мысль давно опровергли шимпанзе, раскалывающие орехи, и вороны, выуживающие насекомых с помощью веточек. Или, может быть, Homo ludens – единственное играющее животное? Но если мы хоть раз наблюдали за кошкой с клубком шерсти или за выводком молодых лисят, то трудно воспринимать игру исключительно как человеческую привилегию. Или всё-таки Homo sapiens – единственное разумное животное, то есть наделенное интеллектом и способное мыслить?[133] Я не знаю, как отделяют пшеницу от плевел, но если это похоже на то, что проделывают японские макаки, которые сначала промывают зерна в морской воде, а потом вычерпывают с поверхности воды более светлую, съедобную часть, то это, на мой взгляд, вполне разумно. Итак, интеллектуальный подход к решению проблем также можно исключить из списка уникальных свойств того вида животных, который больше всего носится со своим статусом.

Проблема усложняется еще и тем, что определение понятия «человек» должно быть не просто, как любят говорить философы, «экстенсионально адекватным»: его нельзя сводить только к тем или иным выявляемым признакам, предположительно присущим исключительно человеку. Говорят, античный философ Платон на вопрос о том, что есть человек, ответил: «Человек есть животное о двух ногах, лишенное перьев»[134], – определение, над которым кто только не потешался на протяжении последних 2500 лет. Право, чтобы быть уникальным, немного и нужно: каждое существо по-своему неповторимо, и это как раз не особенно интересно. Если Лейбниц прав, абсолютно всё единственно в своем роде; два объекта, которые ничем не отличаются друг от друга, суть не два объекта, а один[135].

Искомое «антропологическое отличие», призванное подчеркнуть в нас сугубо человеческое, должно высветить нечто, что объяснит особое (как мнится нам) положение человека и, более того, поможет нам понять самих себя. Тот, кто узнал, что среди живых существ на свете нет ни одного двуногого без перьев, кроме человека, ничуть не приблизился к тайне человеческой личности, а значит, ничего не открыл о самом себе.

Новую дерзкую попытку после Платона определить, что есть человек, предпринял Аристотель, ему принадлежит ставшая знаменитой и самой авторитетной на все времена дефиниция: человек – это существо, одаренное речью, zoon logon echon[136], превратившееся у латинских схоластов в animal rationale (разумное животное). Аристотелевская версия формулы «животное + X» следует классическому правилу логики, согласно которому нечто определяется через ближайший высший род и специфическое отличие внутри этого рода – definitio fit per genus proximum et differentiam specificam. Человек – это животное (ближайший высший род), одаренное речью (специфическое отличие).

Между тем и эту дефиницию пришлось пересмотреть, поскольку, хотя наша словоохотливость, быть может, и вне конкуренции, тем не менее сама человеческая речь, похоже, находится в одном континууме символической коммуникации вместе с чириканьем, пением, возгласами и жестикуляцией многих видов животных. Иммануил Кант, тоже пытавшийся вывести определение человека, призвал к большей скромности, посчитав нас не более чем animal rationabile, существами, способными быть разумными[137]. Разум – потенциал, который есть у всех людей; но пользуются им немногие, да и те лишь от случая к случаю и не наилучшим образом.

Попытки найти то, что делает нас неповторимыми, в конце концов были признаны безнадежными. Человек – это животное, одержимое поиском своей сущности и никогда ее не находящее.