Одно из величайших моральных приобретений человека – умение находить удовольствие в зверстве. Тем труднее нам было отвыкнуть от этой лютой услады, когда жестокость выполнила свое предназначение.
Окидывая взглядом прошлое, невольно думаешь, что львиная доля человеческой смекалки и изобретательности уходила на придумывание всё более хитроумных способов как можно больнее помучить других людей. Некоторые из самых оригинальных находок можно увидеть за 7,50 евро (4 евро для детей младше 12 лет) в Музее пыток, который находится в доме номер 449 на берегу Сингела в поясе амстердамских каналов. Здесь представлены цепи и клетки, ящики с лезвиями, пыточные стулья, раскаленные клещи, плахи, позорные столбы и виселицы, «железные девы» и тиски для пальцев. Discover the painful past («Открой боль прошлого») – это не рекламный девиз психотерапевта в соседнем доме, а вывеска на сайте музея. Судя по тому, каким огромным спросом пользовались пыточные стулья с сиденьями и спинками, утыканными железными шипами, средневековых инженеров, по всей вероятности, особенно прельщала связь между страданием и позой сидящего. В их арсенале встречаются также конструкции, напоминающие гимнастические снаряды с пирамидальной вершиной, на которой должны были восседать истязаемые. А в чреве «сицилийского быка», полого бронзового изваяния животного в натуральную величину, приговоренного к смерти запирали и живьем жарили на огне, истошные крики обреченного в это время с помощью специальных воронок и трубок превращались в бычий рев.
Очевидно, что эволюционная история привила нам склонность к крайним мерам. На протяжении веков между чрезвычайно жестоким и более мягким наказанием мы неизменно предпочитали первое, предполагая, что чем суровее, страшнее и беспощаднее санкции, тем они эффективнее. Слишком мягкое наказание злодея для нас эмоционально неприемлемо, мы всегда жаждем крови. Поэтому даже малейшее обуздание кровожадности можно считать великим прогрессом. В lex talionis, законе равного возмездия, который встречается в большинстве культур и требует, чтобы за подобное воздавалось подобным, сегодня чаще всего усматривают проявление примитивнейшего варварства. На самом деле заповеди «око за око, зуб за зуб» следует сравнивать с популярными альтернативами соответствующей эпохи. В обществе, где разыгрываются бесконечные циклы разрушительных вендетт, призыв к соразмерному наказанию можно считать фундаментальной подвижкой.
В то же время простота этого принципа стала для него фатальной. Хотя простые правила легко затвердить и передать, и мы интуитивно знаем, что они верны, в том или ином конкретном случае, когда дело доходит до их практического применения, они часто дают осечку. Есть общества, в которых, к примеру, изнасилование или убийство чьей-либо дочери искупалось изнасилованием или убийством дочери преступника[102]. Но как быть, если у преступника нет дочери? Вавилонский Кодекс Хаммурапи гласит, что человеку, выколовшему глаз другому, должны выколоть глаз, выбившему зуб – выбить зуб, а тот, кто лишил кого-то слуха, должен… «отвесить мину серебра». Неожиданная мера. Вероятно, тогда еще не знали, как можно лишить человека слуха, и пришлось придумать альтернативное возмещение?[103]
Преступление и наказание никогда не были соразмерными. Мы видим социальное неравенство даже в обществе, где нарушителя закона рано или поздно настигает справедливое возмездие. Подавляющее большинство преступников и жертв насильственных преступлений во все времена – молодые мужчины. Как правило, чуть более 80 % всех жертв убийств – мужчины. Они же абсолютно преобладают и среди убийц – более 90 %[104]. Преступников-мужчин неизменно ожидало гораздо более жестокое наказание, не в последнюю очередь потому, что они представляли собой наибольшую опасность. Например, в Англии такой вид казни, как повешение, потрошение и четвертование, зарезервированный для государственных изменников еще со времен правления Генриха III в XIII веке, никогда не применялся к женщинам.
В уголовной практике учитывались также и отличия в социально-экономическом статусе разных групп. В некоторых правовых сборниках, например, в Ману-смрити – индийских законах Ману, написанных около 2 000 лет назад, – проводилось четкое различие между кастами[105]. Как правило, чем выше каста, тем мягче наказание. Так, самые суровые телесные наказания предназначались прежде всего для шудр, низшей варны, к браминам же, высшей варне, они применялись только в исключительных, редчайших случаях. В то же время финансовая ответственность за причиненный имущественный ущерб определялась исходя из противоположной предпосылки: более высокая общественная репутация обязывала к более высокой компенсации.
Наряду с курьезно-архаичными видами экзекуции мы находим немало исторических примеров того, как карательная практика становилась всё более индивидуализированной. Если в большинстве обществ основной социальной ячейкой считалась семья, то в прогрессирующих обществах постепенно на передний план выходят права и обязанности индивидов. В средневековом Китае наказуемость преступления всё еще зависела от степени родства между обвиняемым и жертвой. Злодеяния против близких родственников карались строже, чем зло, причиненное дальним родственникам, которое, в свою очередь, считалось более тяжким, чем злодейство против людей, не состоявших в родстве с преступником. Внутрисемейная иерархия тоже играла определенную роль. Старшее поколение, как правило, обладало большей правовой свободой; отец мог убить сына и отделаться всего лишь предупреждением, тогда как сыну за посягательство на отца грозили куда более жесткие последствия[106].
Целые семьи могли быть привлечены к ответственности за бесчестные поступки кого-либо из родственников. И только в европейском Высоком Средневековье подобные принципы «семейной ответственности» стали ослабевать. Магдебургское право, возникшее в конце XII века, впервые сформулировало идею, что «отцы больше не будут нести ответственность за убийства или нападения, совершенные их сыновьями», правда, при условии, что «шесть „достойных мужей“ засвидетельствуют, что отец не присутствовал при убийстве или нанесении увечий»[107].
Этот структурный сдвиг в наказании, связанный с переходом от принципа кровного родства к наказанию индивидуума анонимными третьими лицами, можно и сегодня обнаружить в карательной процедуре разных культур[108]. Например, отказ от сотрудничества наказывается в экспериментальных играх в большинстве стран. Однако в восточноевропейских культурах или на Ближнем Востоке мы видим, что участники, оштрафованные в одном раунде, пытаются в следующем взять реванш над теми, кого они подозревают в применении санкций. Это наблюдается главным образом в обществах со слабо выраженным верховенством закона и минимальным «социальным капиталом», который составляют неофициальные формы общественного доверия. Такой тип поведения почти не встречается в западных обществах.
Эта перемена и постепенное изживание правовых норм, ориентированных на кровное родство, привели к появлению идеи mens rea, преступного намерения, как одной из основных составляющих обвинения в преступлении против закона. Средневековые канонисты стали различать вину как деяние (actus reus) и вину как психическое состояние (mens rea). Эрозия семейной ответственности восполнялась соответствующим принципом индивидуальной ответственности, а для этого требовалось при квалификации вины тщательно проанализировать убеждения, намерения, предрасположенность и мотивы преступника.
Рассмотрим случай: кузнец бросает молот в помощника и убивает его. Средневековые юристы начали ставить вопрос не только о том, хотел ли кузнец убить помощника (мотив: убитый заигрывал с его женой), но и о том, намеревался ли он убить его и был ли убежден в том, что его действие приведет именно к такому результату. Важно ли, что кузнец намеревался убить своего помощника на следующей неделе (с помощью яда), если он случайно убил его молотом раньше, приняв за забравшегося в дом грабителя? Они полагали, что виновность кузнеца зависит от того, в каком из ограниченного числа психических состояний он находился[109].
Отсюда недалеко до признания того, что могут быть обстоятельства, смягчающие вину подсудимого: ущербного умом или действовавшего подшофе или в состоянии аффекта, сбитого с толку или больного уже не могло ждать такое же наказание, как и преступника, который действовал с холодным расчетом, сознавая, что совершает злодеяние.
И всё же отмена смертной казни долгое время представлялась немыслимой. В этой рационализации насилия проявилось одно из (сомнительных) преимуществ немецкой философии. Иммануил Кант, этот всеми признанный и почитаемый бесстрашный защитник человеческого достоинства, ясно высказался на тот счет, как надлежит поступать со злодеем, разразившись одной из самых мрачных и возмутительных сентенций просвещенческой философии:
Если же он убил, то он должен умереть. Здесь нет никакого суррогата для удовлетворения справедливости. Жизнь, как бы тягостна она ни была, неоднородна со смертью; стало быть, нет и иного равенства между преступлением и возмездием, как равенство, достигаемое смертной казнью преступника, приводимой в исполнение по приговору суда, но свободной от всяких жестокостей, которые человечество в лице пострадавшего могло бы превратить в устрашение. – Даже если бы гражданское общество распустило себя по общему согласию всех его членов (например, если бы какой-нибудь населяющий остров народ решил бы разойтись по всему свету), всё равно последний находящийся в тюрьме убийца должен был бы быть до этого казнен, чтобы каждый получил то, чего заслуживают его действия[110].
Георг Вильгельм Фридрих Гегель пошел еще дальше в своей философской системе, отвергнув отказ от смертной казни на том основании, что это было бы неуважением к осужденному. У убийцы есть право на признание, которое имплицитно несет в себе смертная казнь, поскольку она не низводит человека к животному, всецело находящемуся во власти инстинктов и влечений:
В том, что наказание рассматривается как содержащее его собственное право, преступник почитается как разумное существо. Эта честь не будет ему воздана, если понятие и мерило его наказания не будут взяты из самого его деяния; так же и в том случае, если рассматривать его как вредного зверя, которого следует обезвредить или стремиться запугать и исправить его[111].
О давно назревшей гуманизации наказания первыми заговорили «утилитарные» мыслители. Утилитаризм – философское течение, представители которого видят цель морали в максимизации человеческого благоденствия. Утилитаристы считали (и считают), что к социальным санкциям в конечном счете тоже следует подходить с меркой общественной пользы, то есть достижения «наивысшего счастья для максимально большего числа людей». Самым влиятельным среди утилитаристов был итальянский философ, юрист Чезаре Беккариа. В небольшом трактате «О преступлениях и наказаниях» (1764) он впервые высказался «с твердостью, но без фанатизма» за отмену смертной казни и полную модернизацию государственного уголовного судопроизводства. По его мнению, смертную казнь нельзя считать частью общественного договора, так как никто добровольно не предоставит государству право себя убить. Более того, Беккариа полагал, что угроза быстрой смерти устрашает куда меньше, чем обещание длительного жалкого прозябания в тюрьме, и что смертная казнь скорее ожесточает, а не цивилизует общество. По этой причине он решительно отверг смертную казнь.
Вместе с тем нужно признать, что в социально-политическом плане (к счастью или к несчастью) моральная философия утилитаристов порождает специфический тип мышления – инженера и лавочника. Первые утилитаристы часто увлекались прожектерством, предлагая реформы, сочетавшие трогательную наивность и антиутопическое громадье планов. Наиболее прославился проект Иеремии Бентама, представившего новый тип тюремной архитектуры с центральной башней и кругообразно расходящимися от нее камерами, которые напоминают пчелиные соты. Такая структура позволяла охватить надзором максимально возможное число заключенных, обходясь минимальным количеством персонала: каждая камера была видна с центральной башни как на ладони, тогда как заключенные не могли наверняка знать, за кем следит надзиратель – за ними или за кем-то другим, поэтому поневоле вынуждены были контролировать себя сами. Не случайно Бентам назвал свой проект Паноптиконом – «Всевидящим».