Наказания помогли нас одомашнить, благодаря им мы приобрели очень важные навыки, научились держать себя в узде, быть послушными, предусмотрительными, миролюбивыми, и это позволило нам жить во всё более увеличивающихся группах.

Именно тот факт, что ранние гоминиды обходились без государственных структур и централизованной монопольной власти, сегодня вдохновляет анархистские фантазии. Однако мнимая безграничная свобода от авторитарной власти обошлась дорого: насилие и принуждение не исключались, они лишь уравновешивались более мягким, но тотальным коллективным надзором за соблюдением обязательных для всех правил.

Не все социальные санкции были столь же суровыми и бесповоротными, как смертная казнь. Человеческая мораль в значительной степени поддерживается и более деликатными методами неформального слежения за нормами, с помощью которых сообщество очень тщательно блюдет социальную репутацию своих членов. Для таких существ, как мы, объединенных сотрудничеством, испорченное реноме равносильно катастрофе.

Средством, удостоверявшим и утверждавшим благонадежность и репутацию того или иного члена общества, была (и остается) сплетня. Болтовня и обмен слухами сыграли важную роль в нашей эволюционной истории, особенно в эволюции речи, чья изначальная функция, возможно, заключалась главным образом в том, чтобы информировать сообщество о поведении того или иного соплеменника[96]. Злословие могло быть своеобразным продолжением груминга – распространенного среди приматов взаимного ухаживания и вычесывания паразитов, – обеспечивавшего социальную монолитность. По мере расширения группы пришлось искать новый способ социальной кооперации: если для поимки вшей требуется прямой физический контакт, который отнимает много времени, то для укрепления человеческой консолидации, простиравшейся далеко за пределы узкого семейного круга, он не годился. Напротив, речь способна мгновенно достигать слуха гораздо большего числа соплеменников, и в этом заключается ее преимущество. Вместе с ней образуются цепочки доверия, перемываются косточки других членов группы, скрепляются союзы, устанавливаются, уточняются и отвергаются этические нормы.

Подмоченная репутация приводит к убийственным последствиям, немногие из тех, кому довелось такое пережить, смогли оправиться. Но, собственно, почему? Кому какое дело до того, кто и что обо мне думает? Если я не причинил никому увечья, не отнял жизнь или имущество, то меня совершенно не должно волновать, что говорят обо мне соплеменники, неисправимые родичи или орава незнакомых недоброжелателей в Twitter’е. В действительности всё не так. Как лаконично и метко заметил шотландский философ Дэвид Юм, «[в]сякий обидится, если ему сказать, что у него зловонное дыхание, хотя само по себе оно, очевидно, совсем его не беспокоит»[97]. Даже Иммануил Кант, не отличавшийся особой чувствительностью и наблюдательностью, счел нужным подчеркнуть, сколь значимо для нас то, как мы выглядим в глазах окружающих, и сколь важную роль в коллективном сосуществовании играют слухи, сплетни и пересуды:

У людей, на которых всякое мудрствование легко наводит тоску, среди всех видов резонерства больше всего вызывают интерес (Beitritt) и вносят какое-то оживление в общество рассуждения о нравственной ценности того или другого поступка, в котором выявляется характер человека. Те, на кого все тонкости и умствования в теоретических вопросах наводят скуку и тоску, тотчас включаются в разговор, когда дело касается выявления моральной ценности хорошего или дурного поступка, о котором идет речь; они готовы так тщательно, изощренно и со всей тонкостью выискивать всё, что могло бы умалить в нем чистоту и, стало быть, степень добродетельности намерения или хотя бы возбудить сомнение в ней, чего нельзя ожидать от них, когда речь идет об объекте спекуляции[98].

Кант, впрочем, не испытывал никакой симпатии к сплетням и разоблачал их мрачную сторону, особенно порицая «злословие», «манию выведывать нравы других людей» и «насмехательство»[99].

Потеря общественного признания нередко оборачивается весьма ощутимыми последствиями. Для жителя Ясавы, крохотного архипелага в южной части Тихого океана, социальная репутация человека тождественна его правовому статусу. Чем ниже субъект пал в глазах общества, тем больший соблазн его шельмовать, третировать, преследовать, грабить, а то и избивать до полусмерти. Отправляясь, скажем, на рыбалку, изгой рискует тем, что его дом подожгут или растащат имущество, инструменты, а его обидчикам всё сойдет с рук. И это, в свою очередь, тоже синдром одомашнивания: «Те, кто не может правильно усвоить местные нормы, постоянно нарушает их по ошибке или не в состоянии себя контролировать, в конечном итоге изгоняются из деревни, поскольку односельчане непрерывно их эксплуатируют»[100].

Пресловутая потеря лица – довольно частый повод к самоубийству. Среди народа ашанти в Гане еще в начале XX века действовало следующее правило: «Если выбирать между бесчестием и смертью, предпочтительнее смерть». Лучше всего это иллюстрирует история, случившаяся с пожилым крестьянином, который приветствовал приезжего сановника низким поклоном и от усердия «нечаянно пукнул»; не прошло и часа, как крестьянин вернулся домой и повесился. Когда же его соплеменников попросили объяснить столь радикальную реакцию, они были единодушны в том, что он поступил соответственно обстоятельствам[101]. Некоторые народы воспринимают потерю социальной репутации не как более мягкую альтернативу казни, а как наихудшее зло.