Этой возможности мы не смогли бы противостоять, если бы не находили удовольствия в наказании. Процессы отбора, происходившие в ту далекую эпоху, не только создавали карательные законы и практики, которые передавались следующим поколениям как культурные институты, но и пристрастили нашу душу к наказанию тех, кто преступает законы.

Всё это еще можно видеть и сегодня в грамматике карательной психологии[89]. В значительной степени мы ее наследуем: несмотря на наши культурные различия, она обнаруживает универсальные черты, которые мы часто не замечаем. Эти черты нельзя разглядеть, только размышляя о самих себе, а чтобы раскрыть их, приходится прибегать к хитрым экспериментам.

Наша потребность в возмездии и доводы, которые мы приводим, обосновывая те или иные карательные действия, нередко существенно расходятся[90]. Когда нас спрашивают в лоб, почему мы хотим прибегнуть к наказанию, мы прежде всего ссылаемся на эффективность санкций как устрашающей меры. Но и когда фактор устрашения не работает, мы не отказываемся от мысли, что преступника следует жестоко покарать. Эял Ахарони и Алан Фридлунд провели любопытное исследование, в котором убедительно показали, что, если, к примеру, насильника разобьет полный паралич (вызванный болезнью), такая разновидность возмездия нас не удовлетворит. После того как участникам эксперимента продемонстрировали всю несостоятельность устрашения, они всё равно требовали открытого судебного процесса и примерного наказания насильника. Наши официальные аргументы, оправдывающие наказание, свидетельствуют о том, что мы остаемся приверженцами карательного характера социальных санкций, пусть даже их устрашающий эффект, как в описанном случае, недвусмысленно исключается.

Если кто-то преступает закон, мы жаждем мести. Но в расчетах мы плохо учитываем вероятные последствиях возмездия. Когда участников эксперимента попросили оценить случай, связанный с фармацевтической компанией, производящей спасительную вакцину против гриппа, от которой тем не менее умерло несколько детей, большинство не особенно обеспокоилось, к каким результатам приведет наказание компании[91]. Независимо от того, вынесут ли приговор публично или за кулисами (а негласное наказание, естественно, не произведет общего устрашающего эффекта), заставит ли суд компанию свернуть производство вакцины (и тогда, в силу обратного действия, умрет гораздо больше детей), застрахована ли компания от подобных исков (чтобы выйти сухой из воды), – участники эксперимента всё равно настаивали на немедленном возмездии. По-видимому, и опасность рецидива тоже не слишком влияет на наше мнение о том, как и насколько сурово следует кого-либо наказывать[92].

Психология возмездия выглядит довольно противоречивой. Карательная функция заключается в том, чтобы добиться определенного результата, а именно чтобы соблюдались правила совместного существования. В то же время, похоже, вердикты, которые мы сознательно выносим, решая, кого и как покарать, странным образом не связаны с тем, насколько успешно достигает этого результата предлагаемое наказание. Как это совмещается?

На самом деле это противоречие кажущееся. Нередко случается, что эволюционное, функциональное содержание наших когнитивных способностей распадается. Например, почему для нас так важен секс? Дистальное (обращенное к доисторическому прошлому) объяснение интереса к нему эволюционно обусловлено и подразумевает исключительно репродуктивную функцию, то есть биологическое воспроизводство нашего вида в прадавние времена: мы хотим секса, потому что мы потомки тех, кто стал энтузиастом размножения половым путем. Те из наших пращуров, кто относился к этому занятию прохладно, оставили, несомненно, более слабый генетический след в будущих поколениях. Собственно, к передаче генетического материала и сводится функция секса. Однако в конкретное время, когда нас распирает от вожделения, репродуктивная функция почти не играет никакой роли: проксимальное (обращенное к актуальному настоящему) объяснение той или иной нескромной вольности обычно всегда разнится. Мы просто чувствуем влечение друг к другу – физическое, эмоциональное или и то и другое. Таково содержание чувств, независимо от их функции. Превращение дистальной функции секса в его проксимальное содержание зачастую порождает отнюдь не здоровую атмосферу: многие бесплодные пары, желавшие иметь детей, могут подтвердить, что прагматичность, направленная на конкретный результат, и спонтанная страсть, как правило, несовместимы.

То же самое можно сказать и о нашей карательной психологии. Дистальная функция наказания заключается в том, чтобы предотвратить распад больших групп. На профессиональном жаргоне такая функция называется «консеквенциалистской», ее цель – достижение определенного результата. Однако в проксимальной перспективе наша потребность в возмездии предстает не консеквенциалистской, то есть ориентированной на результат, а ретрибутивной, ориентированной на воздаяние – другими словами, здесь и сейчас мы хотим, чтобы злодей получил по заслугам, а поможет ли это нам или нашей группе решить общую проблему, совершенно неважно.