Когда два британских дайвера Джон Волантен и Ричард Стэнтон нашли на пригорке в затопленной пещере Тхамлуангнангнон двенадцать игроков тайской молодежной футбольной команды «Вепрь», те уже десять дней находились в этой подводной ловушке на глубине более двух километров[84]. Без еды и света, но в добром здравии, они потеряли ощущение времени.
Запертые в пещере, ребята обсуждали, кого следует спасать первым. Они единогласно решили, что первыми должны нырять те, кому дальше всех добираться домой. Мальчики живо представляли, как те возвращаются домой на велосипедах. А как иначе? Приехали-то они на велосипедах. Им и невдомек, что к их судьбе приковано внимание всего мира, что в спасательной операции участвуют свыше 10 000 человек, включая более ста профессиональных дайверов и 2 000 солдат, что у входа в пещеру собрались представители ста с лишним стран, журналисты, врачи, любопытные – и, разумеется, родители. Сотни волонтеров готовили еду, помогали откачивать воду из затопленной пещеры и следили за порядком в палаточном городке.
На самом деле никто из участников спасательной операции не верил в успех. И не без основания: в период нескончаемых муссонных дождей слишком уж фантастическим кажется спасение молодого тренера и двенадцати детей из одного из самых глубоких и опасных в мире пещерных комплексов. Ни у кого из ребят не было опыта глубоководных погружений, многие вообще не умели плавать. Чтобы мальчики не запаниковали под водой, им пришлось ввести сильный седативный препарат и надеть кислородные маски, полностью закрывающие лицо. Только после этого опытные аквалангисты из Англии, США и Австралии, а также тайские «морские котики» в течение нескольких часов, в условиях плохой видимости и встречного течения, буксировали их по труднопроходимой пещере к выходу. Один из водолазов при этом погиб. Но спасательная операция завершилась благополучно, и через 18 дней после «пропажи» команды последний спасенный, лицо без гражданства, тренер Монгкхон Бунпиам выбрался из пещеры.
Наша мораль расширила сотрудничество до глобальных масштабов, мы идем на любые жертвы, чтобы выручить попавших в беду незнакомцев. Как же такое стало возможно? Более 99 % генетического материала мы делим с шимпанзе и бонобо, которые миллионы лет живут небольшими группами, но дальше раскалывания орехов камнями величиной с кулак не продвинулись.
Частичный ответ мы уже знаем: нравственный прогресс связан с самоодомашниванием людей. Систематическое истребление (селекция) самых деспотичных и агрессивных представителей вида сделало нас необычайно миролюбивыми и дисциплинированными. Социализирующая сила смертной казни буквально вписана – нашими же руками – в человеческую ДНК. Однако нравственная лепта наказания не исчерпывается только тем, что оно создало самого покладистого примата всех времен. Практика наказания – это еще и институт, посредством социальных мер отбивающий охоту поступать своевольно.
Напомню, что главная проблема, которую пришлось решать эволюции сотрудничества, – его неустойчивость. Любая форма взаимодействия между индивидами ставит наше эго перед выбором, стоит ли солидаризоваться с другими или остаться при своих интересах? Альтруистическое поведение всегда, с самого начала было накладно: помогать другому человеку либо упустить шанс на нем заработать – значит действовать себе в убыток или, как говорят теоретики эволюции, «неадаптивно».
Теория инклюзивной приспособленности Гамильтона и концепция взаимного альтруизма Роберта Триверса[85] проливают свет на то, каким образом на путях эволюции могли утвердиться простые формы сотрудничества: если родство достаточно близкое или вероятность новой встречи довольно высока, то помогать генетическим родственникам или потенциальным деловым партнерам выгодно. Однако в крупных группах, где эти условия, как правило, не соблюдаются, механизмы сотрудничества требуют дополнительной опоры.
Вот почему мы сталкиваемся с дилеммой: чем многочисленнее становится группа, тем труднее сохранять преимущества, достигнутые сотрудничеством с другими членами, даже если большинство из них настроено на кооперацию. Это приводит к парадоксальным последствиям. В крупной группе вольготнее всего, в конечном счете, чувствуют себя эгоисты, которые неизбежно, мало-помалу приобретают большое влияние, извлекая двойную выгоду – отлынивая от сотрудничества и пользуясь плодами сотрудничества других[86]. Постепенно верх берет стратегия отказа от сотрудничества («дезертирство»). Для того, чтобы редеющие ряды трудяг пополнялись и в итоге возобладали, халявщиков не должно быть слишком много.
Эту проблему помогает решить возмездие, оно-то и делает дезертирство в долговременной перспективе очень дорогим удовольствием[87]. Поначалу обкрадывать других – отличная стратегия, особенно если тебя окружают люди, которые не спешат отвечать тем же. Однако всё быстро меняется, когда тебя за содеянное настигает расплата. Какой бы ни была добыча от трех последних ограблений банков, она слабо утешит, если тебя поймают и посадят в тюрьму на долгие годы.
Человеческая практика наказания уникальна тем, что мы признаем альтруистическое наказание. Животные тех, кто поступает своевольно, тоже могут наказывать, защищаясь от их нападения или мстя им позднее. Люди привнесли нечто (в высшей степени) необыкновенное: В может быть крайне заинтересован в том, чтобы наказать Б за то, что тот причинил А, – но при этом сам В не относится к жертвам Б.
Человеческое сотрудничество, несомненно, возникло во многом благодаря наказанию. Но в этой декларации есть два важных упущения: во-первых, собственно практика наказания не дает ответа на фундаментальный вопрос, как зародилось и эволюционировало сотрудничество, поскольку само альтруистическое наказание есть лишь форма индивидуально дорогостоящего сотрудничества. (Это называется проблемой коллективных действий второго порядка: но очевидно, что возможность сотрудничества нельзя объяснить, просто допуская другую его форму.) Во-вторых, социальными санкциями можно привить любую форму поведения, а не только ту, которая полезна. Делить добычу означает делить риски: на охоте не всем улыбается фортуна, поэтому имеет смысл застраховаться на случай неудачи, установив при дележе мяса единую для всех норму. Тот, кто от общего пирога откусывает, а сам делиться не желает, подвергается штрафу. Однако случается, что в человеческих обществах возникают традиции, которые не отвечают ничьим интересам. Связывание ног или калечение половых органов – яркие примеры того, как в социальной группе может прижиться откровенно садистский, изуверский и сумасбродный обычай. Как только соответствующие нормы санкционированы, их начинают насаждать с помощью тех же карательных механизмов, которые стоят на страже всех прочих (возможно, гораздо более здравых) поведенческих моделей. Поскольку очень часто пренебрежение общепринятыми нормами или недобросовестный контроль за их соблюдением чреваты непоправимым репутационным ущербом, вполне могут распространиться – и закрепиться посредством альтруистического наказания – извращенные, человеконенавистнические обычаи.
Возможно, ключевую роль здесь сыграл групповой отбор. Если так, то эволюцию наказания мы можем представить примерно следующим образом. Некие группы, так сказать, случайно открыли для себя этот институт, а другие – нет. Первые, пользуясь достигнутыми в сотрудничестве преимуществами, оказались в более выигрышном положении. Если давление отбора между этими конкурирующими группами было сильнее, чем давление отбора между индивидами внутри групп, то карательные сообщества со временем могли возобладать.
Мы знаем, что возмездие может подпитывать коллективистские интенции. Действенность наказания подтверждена экспериментально. Экономисты Эрнст Фер и Симон Гэхтер показали, что штрафные санкции могут удивительно эффективно поддерживать социальное сотрудничество на желаемом уровне[88]. А поскольку эти меры служат (как предполагается) общему благу, их называют альтруистическим наказанием. Я уже говорил, что узы сотрудничества быстро ослабевают в ситуации, когда возникает дилемма, связанная с проблемой халявщика и системой стимулов, которые делают отказ от сотрудничества господствующей стратегией: как бы ни поступали другие, всегда выгоднее тянуть одеяло на себя. Игра «Общественное благо» выявила, что уже через несколько раундов взносы в общую копилку резко падают и, в конечном итоге, уменьшаются до нуля.
Чтобы понять, как карательные санкции воздействуют на социальную устойчивость группы, смоделируем ситуацию, в которой для всех участников было бы выгодно, если бы все они сделали X, хотя каждому лично заведомо выгодно сделать Y. Наряду с этой контрольной группой представим группу, наделенную дополнительной возможностью наказывать тех, кто манкирует сотрудничеством. Какая из двух групп с большей вероятностью сделает ставку на общее благо?
Именно этим вопросом задались Фер и Гэхтер. Они поставили эксперимент, образовав несколько групп по четыре человека и предоставив каждому игроку определенную сумму (в этом случае 20 швейцарских франков, или «денежных единиц»). В течение нескольких раундов участники могли по своему усмотрению вносить в общий банк любую сумму. Из возможных вариантов выплат выходило так, что лично для игрока целесообразнее всего было ничем не жертвовать либо отделываться очень маленьким взносом. Однако группа в целом существенно выиграла бы, если бы каждый из игроков неизменно вносил максимальную сумму. За каждую инвестированную в общий банк денежную единицу игрок получает 0,4 денежной единицы. Тот, кто ничего не инвестировал, сохраняет свои 20 франков. Но если все вложат всё, то по окончании игры каждый получит 32 денежные единицы (4 игрока x 20 единиц x 0,4 = 32/игрок) – иными словами, добьется наилучшего результата. В первом туре играется шесть раундов.
Настроенность участников на сотрудничество, выраженная в сумме, вносимой в общий банк за раунд, начинает слабеть и быстро рассеивается. В конце шестого раунда львиную долю денег игроки утаивают. Только во втором туре участники получают право «наказывать» самых прижимистых партнеров по игре. За каждую денежную единицу, потраченную кем-либо из игроков на штрафование того, кто отказывается кооперироваться, с штрафника взимаются три денежных единицы. В итоге общая настроенность на сотрудничество феноменально возрастает: уровень взаимодействия к концу шестого раунда во втором туре достигает почти максимума. Таким образом, наказание уклоняющихся от сотрудничества решает проблему «халявщика».
Реальные жизненные коллизии, которые приходилось сообща преодолевать нашим предкам 500 000 лет назад, имели ту же конфигурацию. Будь то ожесточенные столкновения между враждующими группами, или охота на крупных диких животных, или возведение временного пристанища, важно было, чтобы каждый вносил лепту в общий замысел, который невозможно было бы осуществить без усилий всей группы. Одновременно уже тогда вклад каждого в отдельности мало что значил. Даже те, кто не сражался и не охотился, извлекали выгоду, деля со всеми безопасное жилье или внушительные трофеи. Эта возможность, не участвуя в социальном сотрудничестве, пользоваться его преимуществами, существует и сегодня.