Если мы сравним человека с его ближайшими нечеловеческими родственниками, например, шимпанзе, то первое, что бросается в глаза, – это вопиюще безобидная наружность человека. Мы выглядим (по крайней мере, большинство из нас) дряблыми и хилыми, голыми, тихими и блеклыми, совершенно негрозными и жалкими. Это не случайно, так как эволюционная история человечества в значительной степени есть история выживания наиболее дружелюбных особей[73]. Выживание наиболее дружелюбных – вовсе не альтернатива выживанию наиболее приспособленных Герберта Спенсера. Причиной нашей приспособляемости стала наша уживчивость.
Одно из важнейших различий между людьми и шимпанзе – склонность последних к реактивной агрессии[74]. Реактивная агрессия – агрессивное поведение в ответ на угрозу или провокацию. Ей противостоит проактивная агрессия, то есть преднамеренные, спланированные и рассчитанные действия.
Шимпанзе реактивно агрессивны до крайности, они, как правило, решают конфликты при помощи силы, например, откусывая гениталии противникам или раздирая им лица. Нередко и люди становятся жертвами их брутальности, как Чарла Нэш в 2009 году [ее покусал шимпанзе Трэвис] или Сент-Джеймс Дэвис, который после нападения шимпанзе Мо лишился глаза, носа и нескольких пальцев и оказался в инвалидном кресле. Мо рос и жил в семье Дэвисов[75].
Когда группы шимпанзе эпизодически сталкиваются друг с другом в естественной среде обитания, между ними почти всегда разыгрываются ожесточенные баталии, которые часто заканчиваются гибелью некоторых членов враждебных групп. Люди же отличаются от шимпанзе так же, как золотистые ретриверы от волков. Эта аналогия, разумеется, хромает, но сама мысль, что люди странным образом напоминают одомашненных животных, не нова. Уже Дарвин высказывал такую гипотезу, но в конечном счете отверг ее после того, как не смог подыскать кандидата, на которого можно было бы возложить ответственность за наше одомашнивание. Толкования теистов, предполагающих божественное вмешательство, он считал с научной точки зрения малопригодными; версия же о том, что людей одомашнили некие высшие нечеловеческие существа, тоже выглядела очень сомнительной. А то, что мы, люди, могли сами себя одомашнить, очевидно, ему и вовсе представлялось невероятным. Поэтому он отказался и от этой гипотезы.
Идею одомашнивания выдвинул немецкий антрополог Иоганн Фридрих Блюменбах, указавший в монографии «О природных разновидностях человеческого рода» (1775) и других более поздних работах на то, что типично человеческие свойства во многом схожи со свойствами одомашненных животных. Естественно, идеей одомашнивания человека, как и прочими эволюционистскими теориями, не преминули воспользоваться адепты расовой дискриминации, считавшие, что белая раса превзошла все остальные якобы благодаря более высокой степени одомашнивания. Этот тезис давно уже опровергнут и отвергнут как несостоятельный, в том числе и самим Блюменбахом.
Интерес к синдрому одомашнивания возникал систематически, едва ли не каждое десятилетие, особенно в XX веке, так что ученые достаточно хорошо изучили этот синдром и выяснили, в чем он выражается, каковы его физиологические признаки и какие генетические процессы их породили, а также какие именно эволюционные механизмы направили естественный отбор в сторону большего миролюбия у людей.
Одомашненные животные наделены целым созвездием специфических и чаще всего очень броских признаков, которые отличают их от диких сородичей[76]. Они, как правило, более послушны, понятливы, шаловливы и менее агрессивны. В этом суть их феномена. Обыкновенно у них наблюдается ярко выраженная неотения, то есть в зрелом возрасте они сохраняют ювенильные, детско-подростковые черты. К таковым относятся более мелкое телосложение и повышенная потребность в физической близости и ласке. Кроме того, у большинства одомашненных животных заметно меньше мозг и череп (соответственно, зубы и уши), а также укорочена морда. В то же время есть ряд признаков – скрученный хвост, отвислые уши и очевидные симптомы депигментации, проявляющейся, например, в белых пятнах (часто на лбу или между глаз), – которые мы интуитивно связываем с нашими представлениями о покорных, добродушных питомцах, хотя сходу не ответишь, почему эти признаки без конца встречаются у одомашненных животных.
Первопроходцами, открывшими и описавшими синдром одомашнивания, стали братья Беляевы. Николай Беляев, один из ведущих советских антропогенетиков, в 1937 году был расстрелян сталинской «тайной полицией» как политически неблагонадежный элемент[77]. Его исследования продолжил брат Дмитрий с коллегой-генетиком Людмилой Трут в начале 1950-х годов, они внесли поистине новаторский вклад в понимание процессов, приводящих к одомашниванию диких животных. То, что упомянутые признаки часто встречаются у одомашненных животных, известно давно. Эти или похожие особенности мы видим у лошадей, собак, морских свинок, верблюдов, коров, мышей, свиней, кошек и даже лам. Однако Беляева и Трут интересовала более глубокая эволюционная проблема: можно ли добиться того же изменения свойств путем целенаправленной селекции, поощряющей просоциальность у животных? Что произойдет, если планомерно культивировать у них дружелюбие?
Чтобы ответить на этот вопрос, Беляев и Трут посвятили жизнь эксперименту с сибирской чернобурой лисицей[78]. Отбирая самых доверчивых лисиц, они смогли спрессовать процесс одомашнивания дикого животного до нескольких десятилетий, хотя для превращения, скажем, волков в собак понадобились тысячелетия. Как только Беляев и Трут стали допускать к скрещиванию лишь самых послушных особей из популяции, уже через десять, двадцать и наконец пятьдесят поколений (причем в этот промежуток времени у лис наблюдалась не одна, а несколько фаз спаривания в год – еще один типичный результат приручения) лесные звери-отшельники превратились в потешных товарищей по играм.
Генетическую основу синдрома одомашнивания удалось расшифровать всего несколько лет назад[79]. Долгое время оставалось загадкой, как и почему отбор – естественный или путем селекции – в пользу дружелюбия и желания сотрудничать одновременно порождает и описанный синдром одомашнивания. Какое отношение имеет сниженная агрессивность к отвислым ушам и белым пятнам? Сегодня у нас есть неоспоримые доказательства того, что решение этой загадки кроется в особом типе стволовых клеток, так называемых клетках нервного гребня. В самом начале эмбрионального развития эти стволовые клетки формируют надпочечники, которые играют важную роль, вырабатывая в организме гормоны, регулирующие стресс-реакции. В конечном счете одомашнивание косвенно приводит к гипофункции надпочечников. На ранней стадии созревания эмбриона позвоночных клетки нервного гребня располагаются в определенном месте, а именно на дорсальной (обращенной назад) части нервной трубки, из которой впоследствии развивается центральная нервная система. По мере того, как эмбрион начинает расти, этот тип клеток мигрирует не только к надпочечникам, но и к черепу и конечностям. В силу этого клетки нервного гребня поневоле участвуют в развитии черепа и зубов, а кроме того, влияют на пигментацию, поэтому и появляются белые пятна и укороченные морды с более мелкими зубами. Таким образом, синдром одомашнивания обусловлен, кроме прочего, еще и отбором в пользу той или иной формы гипофункции надпочечников. Эта гипофункция воздействует, с одной стороны, на гормоны, регулирующие страх и агрессию, а с другой – на тип клеток, которые замедляют пигментацию и рост черепа в период его развития.
Самоодомашнивание человека имело не только этологические последствия, не только изменило его поведение, но и способствовало радикальной трансформации когнитивных способностей. Именно тогда стала возможна ярко выраженная социальная жизнь с характерной для нее высокой степенью уживчивости и сниженной агрессивностью. С тех пор хрупкий мир в группе всё реже сотрясался и испытывался вспышками насилия. В свою очередь, это привело к созданию новой ниши, в которой особенно бурно процветали коммуникативные навыки и социальное познание – рефлексия о том, что думают или чего хотят другие люди. Кстати, феномен депигментации характерен и для белых глазных яблок человека: из-за светлого цвета глаз наших соплеменников мы быстро и точно распознаем, куда кто смотрит и что у кого на уме. Это делает нас предсказуемыми, а наши мысли и побуждения – прозрачными для окружающих. Напротив, глазные яблоки человекообразных обезьян почти черные. Вот почему нам гораздо труднее угадать, что приковывает их внимание.
Материальной основой когнитивных способностей служит лобная доля неокортекса, которая уполномочена контролировать и направлять наши поступки. Повреждения (вследствие несчастного случая, опухоли, инсульта) этой, расположенной за лбом, части мозга обычно сопровождаются полной или частичной утратой способности действовать и планировать, а также трудностями в осуществлении намерений. Это оборачивается повышенной импульсивностью, потерей самоконтроля и проблемами с соблюдением норм и правил[80]. Такое явление известно как приобретенная социопатия.
Несомненно, синдром одомашнивания встречается и у людей, его признаки – распространенная неотения, уменьшенный череп, более мелкие зубы, доброжелательный, коллективистский характер. Но если в случае с чернобурыми лисицами понятно, откуда взялось давление отбора, превратившее этих диких плотоядных хищников в виляющих хвостами домашних питомцев, то о том, кто приручил людей, мы наверняка не знаем.
Согласно наиболее правдоподобной на сегодняшний день гипотезе, мы сами одомашнили себя, просто-напросто убивая чересчур агрессивных и деспотичных членов наших групп. Чаще всего это совершалось узким кругом заговорщиков, обычно устраивавших ночные засады на самых отъявленных возмутителей спокойствия. Насильственная смерть этих доисторических тиранов, лишавшая их репродуктивного успеха, привела к тому, что агрессивность, неконтролируемая импульсивность и воинственность как норма поведения исподволь стали ослабевать. Человек был одомашнен так же, как позднее чернобурая лисица и (немного раньше) волк.
Наша эволюционная история сделала нас одновременно и более, и менее жестокими: хотя мы, в общем-то, миролюбивы, настроены на сотрудничество и нуждаемся в согласии, но тем острее реагируем на любую аномалию со стороны других людей, за которыми пристрастно следим и которых беспощадно караем. Намного позже наше отвращение к насилию обратилось и против самого наказания, к которому мы прибегали в последние столетия, утоляя вечную жажду крови.
Естественно, найти прямые свидетельства распространения архаичных форм смертной казни трудно. Тем не менее мы знаем, что убийство нарушителей спокойствия и прочих несимпатичных элементов, безусловно, практикуется в современных племенах охотников-собирателей. Например, в южноафриканском народе кунг-сан, сохранявшем еще в XX веке традиционный уклад жизни, запланированные казни служат ultima ratio в разрешении конфликта. Вот что сообщает Ричард Боршей Ли, авторитетнейший знаток жизни этого народа:
Чтобы пресечь череду убийств, у Джу/’хоанси [одно из самоназваний кунгов] есть верное средство, козырный туз. Описать это уникальное средство можно одним-единственным словом – казнь. < … > Самый драматичный из известных мне случаев, выявивший редкое единодушие в действиях, связан с человеком по имени /Тви, убившим троих соплеменников. Его среди бела дня заманили в ловушку и смертельно ранили. Вплоть до его последнего издыхания все мужчины племени метали в него отравленные дротики, пока он, по словам одного из очевидцев, «не стал похож на дикобраза». А когда он скончался, не только мужчины, но и женщины подошли к бездыханному телу и пронзили его копьями, символически разделив ответственность за эту смерть[81].
Каждому позволялось участвовать в казни – вот еще одно подтверждение тому, что человеческие общества были устроены большей частью эгалитарно. В отличие от шимпанзе, живущих в строгой иерархии с альфа-самцом на вершине, который безраздельно распоряжается пищей, ресурсами и самками, люди, вплоть до неолитической революции (см. главу 4), жили в более свободных структурах, без незыблемо правящей касты или вопиющего материального неравенства. Конечно, такой паритет не сохраняется сам по себе, и казнь мятежных выскочек-тиранов – одно из наиболее правдоподобных объяснений того, как людям удавалось столь долгое время сохранять эгалитарный образ жизни.
Конечно, социальную монолитность даже в малочисленных группах людей нужно было как-то поддерживать. Отсутствие монополии на власть не означает безвластия. Хотя палеоанархисты и антигосударственники-либертарианцы[82] тоскуют по доисторической безгосударственности как по потерянному раю, ошибочно полагать, что децентрализованные объединения охотников-собирателей могли сосуществовать, обходясь без контроля. Мало того, среди них нередко царила прямо-таки параноидальная атмосфера, в которой едва ли не у каждого взрослого члена группы возникало ощущение, что следующей жертвой может оказаться он, и поэтому приходилось демонстрировать благонадежность.
Культурные процессы, которые положили начало перекройке человеческого тела и души, одновременно ускорили и внедрение смертной казни. Убийство человека всегда было связано с риском и поэтому представляло собой техническую проблему: как правило, у того, кого собирались убивать, были другие планы, и в большинстве случаев он не соглашался отправиться в последний путь, не попытавшись защититься. Ряд анатомических находок позволяет предположить, что искусство метания люди освоили около 500 000 лет назад. Растущий объем головного мозга нуждался в изрядном количестве энергии, удовлетворить эту потребность можно было только за счет большего потребления мяса. Однако добыть столько мяса могли, пожалуй, лишь те, кто обладал навыками коллективной охоты и владел копьем. А для того, чтобы метнуть копье с силой и меткостью, необходимыми для смертельного поражения на расстоянии крупного млекопитающего, например другого человека, требовался соответствующий тип телосложения, который обеспечивал бы идеальную координацию плеча, руки, бедра и верхней части туловища. Обнаруженные окаменелости подтверждают, что эти анатомические метаморфозы уже могли произойти в то время[83]. Приручению людей не в последнюю очередь содействовали технические достижения, благодаря которым стало намного проще и безопаснее убивать друг друга.