Академическая моральная философия любит повторять, что наказание – это по большей части необходимое и неизбежное зло, неприятность и тягостная обязанность, к которой мы прибегаем в крайнем случае, и то с отвращением, предпочитая, чтобы ее исполняли скрытно, по возможности за городскими стенами. Ницше, впрочем, придерживался другого взгляда: «Видеть страдания – приятно, причинять страдания – еще приятнее». Это жестокий вердикт, но он древний, действенный и воистину человеческий. Под ним, кстати, могли бы подписаться даже обезьяны, ведь, как известно, «в измышлении причудливых жестокостей они уже сполна предвещают человека»: «Никакого празднества без жестокости – так учит древнейшая, продолжительнейшая история человека, – и даже в наказании так много праздничного!»[71]

Беглый взгляд на историю наказаний подтверждает гипотезу о том, что мы наделены мощными карательными инстинктами. Особое место в истории философии занимает описание казни Робера-Франсуа Дамьена на Гревской площади в центре Парижа, которым французский социальный мыслитель Мишель Фуко открывает труд «Надзирать и наказывать»:

Второго марта 1757 г. Дамьена приговорили к «публичному покаянию перед центральными вратами Парижского Собора»; его «надлежало привезти туда в телеге, в одной рубашке, с горящей свечой весом в два фунта в руках», затем «в той же телеге доставить на Гревскую площадь и после раздирания раскаленными щипцами сосцов, рук, бедер и икр возвести на сооруженную там плаху, причем в правой руке он должен держать нож, коим намеревался совершить цареубийство; руку сию следует обжечь горящей серой, а в места, разодранные щипцами, плеснуть варево из жидкого свинца, кипящего масла, смолы, расплавленного воска и расплавленной же серы < … >»[72].

Больше всего поражает, с каким сатурнианским сладострастием приуготовили конец злосчастному Дамьену – строго говоря, обвинение в цареубийстве было необоснованно, ведь покушение на Людовика XV не увенчалось успехом и король отделался лишь пустяковым ранением и сильным испугом. На Гревской площади был не просто бюрократически бесстрастно исполнен закон, а поставлен спектакль, на который, как свидетельствуют литографии того времени, собрались тысячи зевак.

Если восьмая поправка к американской Конституции 1791 года категорически запрещала «жестокие и необычные» наказания, то для французского палача Николя-Шарля-Габриэля Сансона, похоже, то, что он вытворял с телом Дамьена, не было ни жестоким, ни необычным: «Наконец его четвертовали, – сообщает Gazette d’Amsterdam. – Последнее действо заняло много времени, поскольку лошади не были приучены тянуть; тогда вместо четырех лошадей впрягли шесть; но и их оказалось мало, и, чтобы оторвать конечности несчастного, пришлось перерезать ему сухожилия и измолоть суставы…».

Большинство наших современников видит в публичных пытках преступников уродливое явление и варварство, «материал», пригодный исключительно для того рода страшных сказок, с помощью которых мы удостоверяемся в превосходстве собственной цивилизации. Это отвращение к насилию и демонстрациям постановочной жестокости – поздний результат селекции, начавшейся очень давно.