Это совсем недалеко от древнего Палермо: нужно пройти через район Аренелла с маленькой гаванью, миновать кладбище Санта-Мария-дей-Ротоли, потом пригород, названный, как и многие на Сицилии, в честь святой Девы Марии, и далее дорога приведет вас к подножию горы Монте-Пеллегрино и деревушке Аддаура. Отсюда вы легко поднимитесь к пещерам, которые напомнят вам о том, что человеческая история всегда была жестокой[62].

Три этих грота в 1943 году союзники приспособили под склады боеприпасов. Они понадобились для разворачивавшегося тогда вторжения на континент, которое началось с освобожденной от фашистов Сицилии. И вот, когда уже был виден конец войны, хранившаяся здесь взрывчатка взорвалась, известняковые стены рухнули, а в глубине грота на отвесной скале проступили странные рисунки, которые, несомненно, давным-давно кто-то доверил камню. На них, кроме быков и диких лошадей, можно было различить очертания человечков с поднятыми, словно в эйфории, руками, ликующих и танцующих вокруг двух распростертых на земле и неестественно скрюченных фигур.

Эти двое отнюдь не первобытные гимнасты, демонстрирующие перед зрителями кунштюки. Не похоже и на то, что нам позволили заглянуть в мир доисторической сексуальности: нет, этих двоих в мучительных позах удерживает не сладострастие и не волевое усилие. Присмотревшись внимательнее, мы увидим веревку, которая соединяет за спиной их шею и ноги и так туго натянута, что усталые тела долго не выдержат и смертельная удавка вот-вот затянется. Мы стали свидетелями казни.

Смертная казнь гораздо старше граффити, высеченных на сицилийской скале 20 000 лет назад[63]. Такое заключение удивит тех, кто воображает естественное состояние человека как дружный бивуак, где миролюбивые и легко одетые существа – согретые у костра и опьяненные пряными экзотическими травами – на сон грядущий слушали ритмичные речитативы о героических деяниях предков и нашептывали детям байки о проказах благосклонных к ним духов. Такие сцены, по всей видимости, действительно происходили. Но это лишь одна половина истории, другая – кровь и вывороченные внутренности, плач и скрежет зубов, расчленение и смерть.

В наше время смертная казнь или, говоря наукообразно, плановое убийство одного человека несколькими другими в виде уголовно-нормативной санкции во всём мире считается пережитком прошлого[64]. В большинстве стран она отменена, а там, где всё-таки формально юридически существует – не считая некоторых особенно драконовских режимов, – редко приводится в исполнение, и, как правило, только за самые тяжкие преступления. В Германии смертную казнь отменили в 1949 году.

В западной мысли смертная казнь занимает особое место. История (западной) философии начинается с казни ее основателя Сократа. В 399 году до н. э. он выпил чашу с настоем из ядовитого болиголова по приговору афинского суда – можно предположить, что вердикт не был совсем уж несправедливым, в конце концов, Сократ поддержал «Тридцать тиранов», свергших афинскую демократию и казнивших многих ее представителей во время восьмимесячного правления. Или всё же он был невиновен?[65]

С исторической точки зрения общества, в которых не было узаконенного ритуального убийства нелояльных элементов, составляют исключение. Тем не менее роль наказания в человеческой эволюции, и прежде всего в эволюции морали, часто недооценивается, а роль эта центральная.

Первым важным шагом в истории морали стало возникновение сотрудничества: мы открыли, что забота о других, альтруизм и переориентация личных спонтанных интересов на общественное благо – самая разумная стратегия в долговременной перспективе. При этом выяснилось, что механизмы, придающие устойчивость в эволюционном процессе простым формам совместных действий, быстро исчерпывают свой потенциал. Для того, чтобы поддерживать коллективное поведение в группах, численность которых превышает несколько десятков или, в крайнем случае, сотен человек, связующей силы инклюзивной приспособленности и непосредственной взаимности (реципрокного альтруизма) уже недостаточно. За пределами нуклеарной семьи генетически родственные связи становятся уже настолько размытыми, а цепочка взаимной поддержки – настолько хрупкой и уязвимой, что для образования крупных сообществ понадобился более эффективный инструментарий. И появилось именно то, что было нужно: совместная жизнь людей, не связанных узами семейной любви и дружбы, востребовала индивида, способного держать в узде свои самые агрессивные порывы.

Это стало возможно благодаря институту наказания. Около 500 000 лет назад мы научились применять к себялюбцам социальные санкции, в результате чего неколлективистское поведение в более или менее отдаленной перспективе стало невыгодным. Всякое поползновение с чьей-то стороны поработить, закабалить, затиранить, подчинить или даже просто надуть другого заканчивалось тем, что такого типа не мудрствуя лукаво, чаще всего сговорившись, убивали те, у кого исчерпывалось терпение. Вид, который на протяжении сотен поколений уничтожает наиболее воинственных, агрессивных и безбашенных соплеменников, создает мощное давление отбора в пользу миролюбивых, уживчивых, умеющих контролировать собственные инстинкты. Мы – потомки самых приветливых.

Сам факт, что в определенный период нашего эволюционного прошлого убийство неугодных элементов было целесообразно и принесло нам, располагающим сегодня совершенным арсеналом знаний, ряд желанных, далеко идущих последствий, не означает, что такое поведение по-прежнему оправданно. Напротив, история морали показывает, что золотой век карательных инстинктов (то есть потребности наказывать) давно миновал. Им больше не находится места в современном мире.