Альтруизм и взаимное сотрудничество, эти «первокирпичики» морали, объяснимы с эволюционной точки зрения, потому что существуют опробованные механизмы, благодаря которым эти модели поведения становятся адаптивными. Однако теперь мы также знаем, что родственный отбор и взаимность не настолько «масштабируемы», чтобы границы возможного человеческого сотрудничества предстали предельно ясными.

Мы, люди, сверхсоциальные животные, объединившиеся для сотрудничества в большие группы. Нетрудно догадаться, почему инклюзивная приспособленность и принцип «ты – мне, я – тебе» недостаточно надежны для того, чтобы поддерживать уровень сосуществования, который мы наблюдаем в человеческих сообществах. Альтруистические настроения преобладают исключительно среди близких родственников, но уже в группе всего из нескольких сотен особей степень генетической близости настолько мала, что издержки от бескорыстного поведения не компенсируются. В то же время превышение определенного числа членов приводит к тому, что цепочки взаимности (реципрокного альтруизма) становятся почти неконтролируемыми, а значит, социальная взаимовыручка тоже не годится для интеграции более и менее крупного сообщества.

Впрочем, переход из одного состояния в другое весьма и весьма загадочен: одни виды живут большими стаями, другие – свободными союзами, состоящими из нескольких особей. Но какой вид животных 100 000 лет назад обитал в небольших группах, а сегодня – в глобальной цивилизации, которая господствует на планете Земля? Нет такого, если не считать нас.

В поисках ответа на вопрос, как могло возникнуть столь поразительное по масштабу сотрудничество между людьми, всё больше ученых обращается к идее группового отбора[56]. Суть этой идеи в том, что мы, люди, обрели способность к широкомасштабному сотрудничеству, поскольку в борьбе за ограниченные ресурсы в нашей среде эволюционной адаптации могли победить только группы с гиперкооперативными членами.

О том, что такой механизм, как групповой отбор, может существовать, предполагал уже Дарвин: «Очевидно, что племя, заключающее в себе большое число членов, которые наделены высокоразвитым чувством патриотизма, верности, послушания, храбрости и участия к другим, – членов, которые всегда готовы помогать друг другу и жертвовать собой для общей пользы, – должно одержать верх над большинством других племен, а это и будет естественный отбор»[57].

Сегодня господствует единодушие по поводу того, что такая теория группового отбора – иногда ее называют наивной теорией группового отбора – не работает. Главная причина в следующем: довольно туманно очерченных конкурентных преимуществ – сотрудничество есть «благо для группы» – явно недостаточно для того, чтобы служить противовесом отбору внутри группы в пользу «халявщиков». Спору нет, «для группы» было бы хорошо, если бы все пеклись об общем благе. Верно и то, что, хотя эгоистичные особи подавляют бескорыстных, группы альтруистов по всем статьям превосходят группы эгоистов[58]. Однако справедливо также, что для любого индивида всегда лучше действовать в собственных интересах. Отдача от индивидуального сотрудничества в группе не настолько велика, чтобы нейтрализовать подрывную силу «халявщика». Из того, что для группы в целом было бы выгодно, если бы все ее члены обладали свойством X, автоматически не следует, что свойство X станет эволюционно адаптивным[59].

И всё же у теории группового отбора есть и очевидные достоинства, в частности, она предлагает безупречное и эмпирически обоснованное объяснение тех или иных особенностей нашей психологии. Люди глубоко преданы своей группе и нередко проявляют удивительную отзывчивость к тем, кто принадлежит к «нашим», готовы идти на жертвы ради них. В то же время мы часто ведем себя враждебно по отношению к другим группам и их членам[60]. Таков наш морально-психологический портрет, и, возможно, автор этого портрета – наше эволюционное прошлое, в котором численно небольшие племена вынуждены были бороться друг с другом за ограниченные ресурсы. Племена, которые были воинственными снаружи и мирными внутри, имели больше всего шансов на успех.

Чтобы групповой отбор сработал, давление отбора против коллективистских интенций внутри группы должно быть слабее, чем давление отбора в пользу того же свойства между группами. Это возможно только в том случае, если носители соответствующих генов сотрудничества предпочтут тем или иным образом встретиться, иными словами, если они скооперируются. В основу родственного и группового отбора положен один и тот же принцип сортировки: альтруизм может быть эволюционно устойчивым – но лишь при условии, что альтруисты останутся среди своих.

Естественный отбор усиливается, когда различия между субъектами, противостоящими друг другу в эволюционной конкуренции, достаточно существенны. Чем больше похожи две группы, тем неизбежно меньше у каждой из них конкурентное преимущество. Однако генетические исследования показывают, что миграционный процесс, а стало быть, и обмен генетическим материалом между группами людей, как правило, был интенсивным. Этому могли способствовать либо иммиграция и эмиграция, либо порабощение и смешанные (межродовые) браки. Все эти факторы, направляющие генетический «поток», разрушают однородность группы, что ослабляет отбор.

Но даже если бы генетическая чистота различных групп каким-то образом сохранялась в неприкосновенности, отбор в пользу групп, объединяющих кооператоров, мог бы иметь место только в том случае, если бы существовал вспомогательный механизм, который соединял бы в группы одних альтруистов с другими альтруистами. Однако неясно, как должен функционировать такой сортировочный фильтр. В случае родственного отбора понятно, что близость родителей и детей друг к другу гарантируют семейные структуры и эмоциональная привязанность. Но что, если бы семейные узы отсутствовали?

Можно предположить, что больше всего на роль такого альтернативного механизма подходит само предпочтение индивида, желающего сотрудничать, жить вместе с такими же коллективистами, вследствие чего альтруистически настроенные индивиды оставались бы друг с другом, так сказать, добровольно. Правда, это предположение сталкивается с проблемой фальшивых признаков, не решив которую щепетильные альтруисты неминуемо пали бы жертвами эгоистичных «волков в овечьей шкуре». Другой вариант предполагает, что по чисто статистическим причинам «деление», то есть расщепление, групп, превысивших оптимальное число членов, однажды, причем, скорее всего, неоднократно, привело к образованию новых групп, волею случая состоящих преимущественно из индивидов-кооператоров. Именно эти группы превосходили всех остальных и с тех пор доминировали в процессе отбора[61].

Пять миллионов лет назад мы открыли для себя преимущества сотрудничества. Но сотрудничество накладно и требует усилий, тогда как любить себя легко и выгодно. Чтобы стать эволюционно устойчивыми, нам пришлось ограничить свои коллективистские интенции небольшой группой людей: мы стали бескорыстными и услужливыми, но попутно обзавелись психологией, которая разделила человечество на «мы» и «они». Наша мораль стала групповой.

Как же нам удалось внедрить коллективные структуры в крупные группы и тем самым существенно увеличить преимущества кооперации? Какие перемены должны были произойти, чтобы антиобщественное поведение стало невыгодным, а мы превратились в отзывчивых, миролюбивых и социальных существ?