Чтобы взаимное сотрудничество было действенно, надо уметь находить подходящих для общего дела партнеров. А для этого нужна информация о тех, кто откликнется на призыв к сотрудничеству, а кто им злоупотребит. Таким образом, для налаживания обоюдовыгодного сотрудничества чрезвычайно важны социальные сигналы, поскольку трудно каким-либо другим способом выяснить, обладает ли человек репутацией надежного партнера. Вот почему, если бы обнаружились какие-то броские внешние признаки, которые указывали бы на подходящих деловых партнеров, они поистине оказали бы нам бесценную услугу, удовлетворив нашу потребность в информации, необходимой для того, чтобы инициировать цепочку взаимного сотрудничества.

Эволюционные биологи любят рассуждать, существуют ли подобные признаки и как они могут проявляться. Один из известнейших примеров – пресловутые зеленые бороды[52]. Действительно, как всё намного упростилось бы, будь у наших потенциальных партнеров во внешности какая-нибудь бросающаяся в глаза примета (скажем, длинная зеленая борода), глядя на которую, каждый мог бы сразу сказать: вот славный парень.

Но зеленобородые особи, по всей видимости, крайне редко встречаются в природе. Их генетический код должен был бы удовлетворять одновременно трем условиям: (а) производить зеленых бородачей, (б) уметь безошибочно распознавать других зеленобородых и (в) быть неизменно настроенным на альтруистический лад по отношению к другим зеленобородым (и только к ним). Однако постоянная рекомбинация генетической информации неизбежно привела бы к тому, что вследствие случайных мутаций однажды появились бы псевдозеленобородые. Внешне они ничем не отличались бы от подлинных зеленобородых, но были бы лишены их весьма обременительной альтруистической мотивации, которую случайная рекомбинация генов отсекла бы от двух других условий. Эти «фальшивобородые» всегда были бы фаворитами естественного отбора и, в конечном счете, победили бы.

Если есть достоверные признаки, значит, существуют и недостоверные. А если есть недостоверные, то это порождает эволюционные стимулы для бесконечного совершенствования в правдоподобной имитации фальшивых признаков[53]. Впрочем, благодаря этому мы всё лучше и лучше угадываем подлинные намерения других людей. Возьмем следующее предложение: «Пол запамятовал, что Шарлотте известно, что Фатих не верит, что Джулия ревнует его к Йохану». Если говорить о межличностных отношениях, здесь перед нами довольно запутанная коллизия, но с семантической точки зрения мы без особого труда понимаем это предложение, несмотря на то что оно описывает несколько накладывающихся друг на друга уровней психологических состояний. С этой нашей способностью понимать убеждения, помыслы и чувства других, часто именуемой телепатией, не может даже отдаленно сравниться ни одно животное в мире. Судя по всему, эволюция снабдила нас программой или интуицией, которая открывает доступ к сознанию других людей.

Эта диалектика – противоречивое сочетание всё более утонченного чтения чужих мыслей и всё более изощренных навыков обмана, в свою очередь способствующих более совершенному чтению мыслей, – углубляло нашу душу. Лучший способ скрыть от других свои истинные намерения – скрыть их от самого себя. Большинство тех, кто утверждает, что коллекционирует дорогие живописные полотна исключительно ради искусства, или жертвует школам, чьи корпуса носят их имена, из чистой филантропии, скорее всего, искренни: они лжецы не сознательные. Тем не менее не нужно быть великим психологом, чтобы понять: это плацебо, или самовнушение, всего лишь моральный флёр, маскирующий эгоистические побуждения и тщеславное желание покрасоваться статусом. Но наши настоящие мотивы часто остаются скрытыми от нас самих именно потому, что так лучше всего водить за нос окружающих.

К счастью, мы можем обойтись без зеленых бород. Лучший способ решить проблему фальшивых признаков – сделать достоверные признаки дорогими, чтобы их нельзя было подделать, а если кому-то и захочется, то только с большим ущербом для себя. Согласно принципу гандикапа Амоца Захави, лучшие признаки – те, обладание которыми вредно или очень накладно для их носителя[54]. Эта идея вытекает из перверсивной логики, допускающей, что вредные признаки косвенно указывают на способность их обладателя с ними справиться. Только самые сильные и напористые павлины могут позволить себе экстравагантные хвостовые перья, которые для их менее внушительных сородичей были бы слишком обременительными. Роскошное оперение – дорогой атрибут, его невозможно «подделать», потому что менее авантажные генетические родственники физически не могут его себе позволить.

Некоторые религиозные практики, трудно постижимые умом, можно истолковать как дорогостоящие и, следовательно, достоверные признаки, сигнализирующие о готовности к сотрудничеству внутри группы. Таковы прежде всего монотеистические религии, которые, похоже, стремятся превзойти друг друга в требованиях от своих последователей приверженности гротескным догмам и абсурдным идеям. Будь то обещание блаженства post mortem с 72 девственницами тому, кто убьет как можно больше неверных (и самого себя); или словесные формулы, по прочтении которых вино превращается в кровь (но при этом по-прежнему выглядит как вино, имеет вкус вина и так же пьянит); или поразительно беспардонное утверждение, будто книга, вероятнее всего им же самим написанная, скопирована с золотых листов – очень кстати бесследно исчезнувших, – содержавших таинственные иероглифы, прочесть которые он смог с помощью магического камня (а местонахождение самих листов открыл ангел). Большинство религиозных догм обычно представляют собой вот такие очевидные небылицы, и ни один человек в здравом уме в них не поверит. И всё же люди не только их принимают, но и публично исповедуют. Что же побуждает их так поступать? Согласно теории дорогостоящих признаков, причудливый характер религиозных свидетельств как раз и составляет их особую примету: истинных верующих мы легко распознаём именно по тому, что они открыто признают себя людьми не от мира сего[55].

Подобным же образом можно объяснить и тот факт, что многие научные трактаты пишутся на герметичном жаргоне. Почему ученые так часто изъясняются неестественно и темно, хотя всё можно объяснить простым и понятным языком? А главное: как получается, что интеллектуала воспринимают тем серьезней, чем больше он напускает тумана, при том что за длинными речами порой ничего или почти ничего нет, кроме пустоты? Возникновение научного сленга, неестественного, ходульного, изначально было оправдано, так как он позволял говорить о происходящем с технической точностью, свободной от расплывчатых смысловых коннотаций разговорной речи. Тем самым искусственный язык, понятный лишь посвященным, стал признаком серьезности и учености. Однако спустя некоторое время появились первые «фальшивобородые», которые стали подражать «мудреному жаргону», не обладая глубокой мудростью.

В этом и заключается основная проблема эволюции морали: всякая попытка понять, как возникает сотрудничество, лишь порождает новый статус-кво, который, однако, не защищен от вторжения новых, эгоистичных стратегий, возникающих в результате случайной мутации и сводящих на нет решение проблемы.