Феномен морального разнообразия давно уже мелькает в западном каноне. Греческий историк Геродот писал о нем 2500 лет назад в своей «Истории»:

Царь Дарий во время своего правления велел призвать эллинов, бывших при нем, и спросил, за какую цену они согласны съесть своих покойных родителей. А те отвечали, что ни за что на свете не сделают этого. Тогда Дарий призвал индийцев, так называемых каллатиев, которые едят тела покойных родителей, и спросил их через толмача, за какую цену они согласятся сжечь на костре своих покойных родителей. А те громко вскричали и просили царя не кощунствовать. Таковы обычаи народов, и, мне кажется, прав Пиндар, когда говорит, что обычай – царь всего[550].

Мишель Монтень приводил подобные наблюдения в знаменитом эссе «О каннибалах», чтобы обличить лицемерное самомнение французского общества XVI века[551].

Действительно ли обычай – царь всего? То, что есть универсальные моральные ценности, которые мы, люди, разделяем со всеми, можно не только проиллюстрировать подобранными забавными примерами, но и доказать с помощью строгих методов, используемых в социальных науках[552]. Вот уже на протяжении десятилетий опросник Value Survey Шварца неизменно подтверждает, что существуют фундаментальные ценности, которые во всех сообществах для всех людей считаются обязательными. Личная безопасность и свобода, забота и терпимость, счастье, независимость и самовыражение относятся во всех культурах мира к основополагающим этическим категориям. Разные приоритеты, придаваемые этим ценностям, обусловлены главным образом социально-экономическими различиями, а не радикальным расхождением в морали[553].

Human Relations Area Files (HRAF) – это этнографическая коллекция, где хранятся тысячи документов из всех культурных регионов мира. Оливер Карри и его коллеги[554], основываясь на строгих критериях, выбрали в этой коллекции 603 источника – записи, сделанные за последние 300 лет о 60 разных сообществах (больших и малых, простых и сложных, традиционных и экономически развитых) на всех континентах. Из этих источников они отобрали 3460 высказываний и проанализировали их этическое содержание. Такую же выборку они поручили сделать, независимо друг от друга, сотрудникам, не знавшим об исследовательской гипотезе, после чего попросили еще одного сотрудника идентифицировать отобранные высказывания – хороши они или плохи с моральной точки зрения. Межкультурный консенсус по таким ценностям, как оказание помощи близким, сотрудничество, уважение, справедливость, смелость и обладание собственностью, составил 99,9 %[555].

Но мы ведь знаем и о вопиющих моральных расхождениях, о фундаментально иных, чем у нас, ценностях, которых придерживались другие народы в других местах и в другие времена. Глядя на иные культуры и эпохи, разве мы не видим фантасмагорические картины: каннибализм, рабство, человеческие жертвоприношения, гладиаторские бои, сжигание ведьм, связывание ног, увечья женских половых органов, геноцид и инфантицид?

Моральные различия между человеческими обществами сглаживаются межкультурной общностью. Немного найдется культур, которые бы так разительно отличались от современных западных обществ, как Древний Китай. Однако моральные различия, которые мы находим между этими, разделенными тысячами лет и миль, культурами, не столь уж значительны. Конфуцианские «Беседы и суждения» («Лунь юй») подчеркивают ценность самообладания, добродетели, уважения к родителям и друзьям, сочувствия к тем, кто слабее, верности обещаниям и справедливости[556]. Конечно, формулировки «Лунь юй» на самом деле архаичны, а этические приоритеты не совсем совпадают с нашими. Но мысль, будто за ними стоит радикально иная нравственная культура, чьи ценности несовместимы с нашими ценностями, ложная и вредная. Ею часто прикрываются деспотические режимы для того, чтобы дезавуировать критику извне.

Несмотря на то что в давние времена бытовали обычаи, которые сегодня мы (по праву) считаем отвратительными и аморальными, не стоит недооценивать существовавшие уже тогда расхождения внутри культуры. Неверно думать, что несколько веков назад рабство никого не коробило нравственно. Вот как описывал прибытие невольничьего корабля в порт Лагуш португальский королевский хронист Гомеш Эанеш де Зурара:

Однако каковым должно было быть сердце – сколь бы ни было оно черство, – кое не оказалось бы поражено благочестивою печалью при виде того сборища? Ибо лица одних были склонены, а лица других омыты слезами, когда глядели они друг на друга; иные стенали весьма горестно, взирая на высоту небес, вперившись в них очами, громко взывая, словно моля о помощи Отца природы; иные били лицо свое ладонями и бросались оземь, простираясь ниц; иные облекали свои сетования в вид песни, следуя обычаю своей земли < … >. Однако, к умножению их боли, прибыли те, кто имел поручение [произвести] дележ, и начали разлучать их одних с другими, с целью привести в равенство доли; вследствие чего по необходимости требовалось отделять детей от родителей, жен от мужей и одних братьев и сестер от других[557].

Напрасно мы станем искать здесь субъекта, равнодушно пожимающего плечами, плоть от плоти культуры, признающей рабство чем-то естественным, хорошим и правильным. Напротив, мы явственно слышим здравое сочувствие человека, который видит рабство во всей его омерзительной наготе. Сколь бы чуждой ни казалась нам историческая эпоха или социокультурная среда, где мы сталкиваемся с отвратительными поступками или обычаями, там и тогда всегда были и те, кто разделял наше мнение и так же, как мы, стыдился и осуждал подобную практику. Удивительно, но утверждая, что порабощение людей в те времена было в порядке вещей, мы почти всегда умалчиваем о том, как относились к нему сами порабощенные. Ужас, который приятно возбуждает нас, когда мы экзотизируем прошлое, настолько обольстителен, что заставляет игнорировать сходства и преувеличивать различия.

Нам не нужно становиться на неправую сторону. В средневековой Японии, как некоторые уверяют, считалось нравственно приемлемым опробовать новый меч на ничего не подозревающем путнике[558]. Согласно этому обычаю, именуемому цудзигири, самурай проверял остроту новоприобретенной катаны, разрубая неожиданным ударом человека пополам от плеча до бедра. Но, собственно, кому такая бесчеловечность могла казаться приемлемой? Разве что самураям, да и то немногим. Или, может быть, ничего не подозревающим путникам, которые были убиты? Или их семьям, друзьям, односельчанам? Сомнительно, чтобы кто-то мог одобрять или гордиться цудзигири, кроме самих «практикантов». (Сегодня сам факт существования этого самурайского кодекса поведения под большим вопросом. Но даже если он и существовал, был ли он широко распространен? Скорее всего, случались эксцессы – одиночные убийства, поражавшие жестокостью и наглостью даже в то время и, соответственно, сурово каравшиеся.)[559] Аналогичную ситуацию мы наблюдаем в большинстве случаев, когда для подтверждения фундаментальных ценностных конфликтов приводятся экзотические примеры или обычаи из далекого прошлого, такие как человеческие жертвоприношения, увечье гениталий или рабство. Очень часто мы принимаем жестокие и эгоистичные эскапады крохотной социальной элиты за то, что якобы приемлет, поддерживает и едва ли не превозносит вся культура.

Всегда были, есть и будут привилегированные социальные группы, оправдывающие свои мерзкие действия мудреными идеологиями, представляя их неизбежными и безальтернативными, приуменьшая последствия или дегуманизируя жертвы. Согласиться с их точкой зрения – значит стать нетерпимыми к культурному разнообразию, вновь оказаться на стороне сильных мира сего, которые за нас решат, каковы наши культурные ценности, и заставят в очередной раз замолчать слабых и незащищенных.