Еще не так давно в западных демократиях ученые и интеллектуалы считали более настоятельной противоположную проблему: в послевоенный период сетовали главным образом на то, что наш политический ландшафт недостаточно поляризован, тогда как демократическое сообщество жизнеспособно лишь постольку, поскольку предлагает гражданам реальные альтернативы[536]. Политическая действительность тогда и впрямь подтверждала так называемую теорему медианного избирателя, согласно которой выборы в конечном счете приводят к равновесию и идеологической однородности, так как у каждой партии есть лишь один способ завоевать голоса – сдвигаться к предпочтениям «медианного» избирателя.
Нынешнее томление по еще большей поляризации особенно умиляет: в мире, где мы живем, половина родителей не одобрила бы брак сына или дочери с чужаком из «другого» политического лагеря. Еще в 1960-е годы такие родители были исчезающим меньшинством[537]. Сегодня политически мотивированная сегрегация пронизывает всё – жизненный уклад, культурные пристрастия и прежде всего места проживания[538]. В последние десятилетия такую сортировку мы всё чаще видим в городах, районах и кварталах, где культурная и политическая принадлежность всё настойчивее заявляют о себе в повседневности, вплоть до того, что скоро район Глокенбах будет населен только неотличимыми друг от друга нонконформистами.
И всё же политическая поляризация – в изрядной степени явление поверхностное, мы видим его, главным образом, в меньшинствах, которые особенно активны и заметны[539]. «Правило одного процента» гласит, что среди пользователей интернета только 1 % активен и регулярно обновляет контент; остальные 99 % – просто «луркеры», то есть наблюдатели. Состав этого 1 % идеологически отнюдь не нейтрален, поскольку люди с крайними политическими взглядами, естественно, больше других заинтересованы в том, чтобы публично высказывать мнения и идеи. А так как куда менее радикально настроенные 99 % хранят молчание, создается впечатление, будто Twitter или Reddit прямо кишат политическими фанатиками. В действительности подавляющее большинство занимает умеренные позиции и считает, что противостоящим друг другу идеологическим лагерям следует проявлять бо́льшую готовность к компромиссу[540]. Мы всё хуже и хуже справляемся с идеологическим тестом Тьюринга потому, что приписываем политическим «врагам» радикальные, экстремистские политические взгляды, которых они на самом деле не придерживаются[541].
Поляризация заключается не в том, что политические группировки, исповедующие определенные убеждения, потихоньку начинают их подменять более экстремальными версиями, а во всё более углубляющейся партийной сортировке на непримиримые политические фракции[542]. Если 50 лет назад в каждой партии уживались либералы и консерваторы, левые и правые, то в последние несколько десятилетий наблюдается ускоренное переформатирование политических групп и идеологических позиций. Выходит, мы имеем дело скорее с сегрегацией, а не радикализацией.
Эта проблема особенно остро проявляется в США, где политическая система благодаря принципу «победитель получает всё» создает двухпартийное поле (этот принцип называется «законом Дюверже»). Однако и в Европе, в том числе и Германии, сегодня наблюдаются весьма схожие тенденции к реидеологизации политической системы.
Политическая поляризация по большей части вообще не имеет отношения к идеологии, у нее чисто аффективная природа. Мы вовсе не расходимся во мнениях, мы лишь друг друга на дух не переносим[543]. Эту эскалацию ненависти между политическими лагерями фиксируют все виды исследований – от опросов и имплицитных способов, выявляющих скрытую мотивацию, до видимых различий в поведении в экономических играх[544]. Антипатия к идеологическим антагонистам даже намного сильнее, чем расовые предрассудки. Когда участникам эксперимента предложили решить, кому из кандидатов предоставить стипендию (условную), у них не было расхождений по поводу кандидатур среди белых или черных соискателей; но 80 % всех демократов (как и республиканцев) предпочли кандидата из своего политического стана, даже если его научная подготовка явно ниже. Такие формы политической поляризации тесно связаны с virtue signalling, демонстрацией добродетелей внутри группы: радикализацию порождает желание переплюнуть других, обменять экстремальные политические позиции на более высокую репутацию[545].
Хотя политическая поляризация сама по себе аффективна, а не идеологична, она может усилить разрушительное воздействие идеологических эхо-камер. Тот, кто попал в информационный (эпистемический) пузырь, лишен возможности общаться с другими людьми и обмениваться мнениями: он дезинформирован, потому что изолирован[546]. Но обитателям эхо-камеры приходится еще хуже: они крепко зарубили себе на носу, что любой другой точке зрения, отступающей от согласованного мнения (консенсуса) группы, доверять нельзя. Это различие важно, поскольку антидоты от пузырей и камер разные. Если в пузырь благодаря просвещению просочится новая, неизвестная прежде информация, он лопнет; однако в эхо-камере незнакомые, иные воззрения как противоядие неэффективны, столкновение с ними лишь усиливает идеологическую изоляцию «сокамерников», так как, слушая вражеские мнения тех, кому не доверяешь, ты еще больше утверждаешься в собственной правоте.
Сама логика сотрудничества заставляет нас доказывать свою надежность другим членам группы. Наш разум «племенной», то есть он сотворен для племенного мышления[547]. Внутри групп важно посылать сигналы лояльности, которые безошибочно распознаются соплеменниками как знак благонадежности. Эту роль выполняют в первую очередь убеждения, конституирующие идентичность и заведомо признаваемые не всеми, поскольку предназначены сугубо для внутреннего пользования. Скепсис по подводу эффективности вакцинации или неверие в реальность антропогенного изменения климата как раз и предопределены для такой роли, подтверждающей идентичность.
Последствия могут быть фатальными, если ответная реакция со стороны противостоящих групп приведет к эскалации экстремизма. Многие социальные патологии – это проблемы коллективных действий, и только так их следует понимать, если мы хотим с ними бороться. Классический пример – изменение климата. Глобальное потепление, вызванное выбросами CO2, – типичная дилемма заключенного, потому что потреблять энергию для каждого человека и выгодно, и разумно, а издержки такого потребления можно полностью экстернализировать. Раз окружающая среда никому не принадлежит, значит, никто не может заставить меня заплатить за причиненный ущерб и тем самым снизить мою экологически вредную активность до социально приемлемого уровня.
Проблема в том, что такой взгляд на мир противоречит «здравому смыслу». Иначе и быть не может, так как проблема коллективных действий маскируется: 5 000 000 лет биологической, культурной и социальной эволюции сформировали наш разум таким образом, что мы автоматически принимаем версию сотрудничества как само собой разумеющуюся и не видим, что для стратегического равновесия, strategic equilibrium[548], предпочтительна версия несотрудничества. Когда несколько десятилетий назад ученые впервые зафиксировали тревожные симптомы в колебаниях глобального климата, они тут же забили в набат, предупреждая, что человечество столкнулось с очень серьезной угрозой, чреватой катастрофическими последствиями. И даже те, кто скептически относится к алярмистским прогнозам, не отрицают, что глобальное потепление повлечет за собой целый ряд планетарных вызовов – от катаклизмов в мировой экономике и всё более частых стихийных бедствий, погодных аномалий до голода, резкого сокращения биологического разнообразия и перемещения жителей с прибрежных районов[549].
Естественно было ожидать, что ввиду таких угроз и невозможности справиться с ними на национальном уровне человечество сплотится, чтобы решительно противостать этому первому настоящему глобальному антропогенному кризису. Но надежды не оправдались, и тогда в дело включились экологические активисты: не понимая природы проблемы, они стали все настойчивее упирать на риски глобального потепления, исходя из того, что если люди не проявляют с ними солидарности, то лишь потому, что недостаточно напуганы. Поэтому их нужно пугать как можно больше, пока наконец они не поднимут задницы и не начнут действовать. Когда и этого не произошло, активисты заподозрили влияние темных интересантов. А именно бессовестных капиталистов, для которых важнее извлечь последнюю прибыль из своего бизнеса, чем оставить пригодную для жизни планету детям и внукам. Это только раскалило ситуацию и привело к еще более грубым преувеличениям, еще более диким предложениям, которые еще менее готово принять человечество. В частности, то, что «мы должны в течение 20 лет сократить население Земли до 1 миллиарда человек и впредь жить за счет обильных урожаев, собираемых в садах и огородах на заднем дворе, иначе нам грозит апокалипсис». Предложение не самое подходящее для консенсуса. В ответ противоположный политический лагерь просто перестал обращать внимание на добросовестные прогнозы обеспокоенных климатологов. В итоге мы имеем, с одной стороны, политически влиятельных, антинаучных климатических скептиков, а с другой – политически влиятельных, антинаучных пророков конца света; первые отрицают существование проблемы, последние предлагают безумные меры, и те и другие в корне неверно понимают логику разворачивающегося сценария.
Политическую поляризацию можно преодолеть, если знать, где ее исток. Наши политические убеждения нестойки, поверхностны, иррациональны и некритичны; поляризация – явление в большинстве случаев эмоциональное: мы не доверяем другим, когда не можем отождествить себя с ними; мы начинаем их ненавидеть, когда они не похожи на «нас», хотя на самом деле у нас гораздо больше того, что объединяет, а не разделяет.