Объединяющие нас моральные ценности укоренены куда глубже, чем мы думаем, а разделяющие нас политические разногласия не столь глубоки, как представляется.

По мере того, как возрастало наше благосостояние и всё более длительными становились мирные передышки, менялись и приоритеты. Материальные удобства и социально-политическая стабильность вызвали процесс либерализации, устремленной, прежде всего, к эмансипации ценностей[560]. Границы морального сообщества расширялись, охватывая всё больше новых членов, которым предоставлялись новые свободы, а произвольно установленные нормы выносились на обсуждение. Препятствовавшие традиции и дискриминационные практики подвергались моральной переоценке и при необходимости могли быть отменены. Наконец, современные общества смогли более серьезно заняться проблемами маргинальных групп.

Однако многих улучшений, на которые возлагались надежды, пришлось долго ждать, а некоторых мы так и не дождались. Само по себе осознание того, что расизм, сексизм и другие формы отчуждения и дискриминации лживы и должны быть преодолены, не могло в одночасье привести к их устранению, ведь современные общества – это упрямый монстр, которого нелегко превратить в эгалитарный идеал моральных авангардистов, безусловно, похвальный, благородный и справедливый. Отчаянная необходимость заставила моралистов перенести внимание на символическую (лингвистическую) территорию, потому что преобразить бесплотный мир слов и образов гораздо легче и быстрее, чем неуступчивое, инертное царство традиций и институтов.

Так как старые идеалы свободы, равенства личностей и возможностей себя не оправдали, они в конце концов тоже стали вызывать подозрение. Если общество свободных и равных людей не может смыть с себя позор угнетения определенных групп, то, возможно, причина в самих идеалах, ведущих нас по неверному пути. Ценности свободы и равенства не обеспечили реальность свободы и равенства, поэтому их следует заменить другими ценностями, чтобы современность наконец выиграла эту битву с самой собой: если влиятельный средний класс не желает пресечь дискриминацию по цвету кожи, культуре или полу, то сами идентичности должны добыть свои права – в последнем акте дерзкой реапроприации ранее навязанных им идентичностей.

Дезорганизованная социальными сетями и партийно-политической пропагандой информационная среда затянула нас в эпистемические пузыри, в которых эмоционально перегретые социально-политические идентичности слышат только то, что подтверждает их точку зрения. Не имея реальных, глубоких расхождений, мы разделились на мнимые враждебные станы, из которых не находим больше выхода, хотя на самом деле он возможен.

Что еще добавить? Думаю, сказанного достаточно. На известное мы взглянули в новом свете и увидели то, о чем даже не догадывались. Искореженная земля и тысяча волосатых особей, вакхическое безумие, в котором никто не пьян, но все соединены кровью, потом и похотью; тонкие пальцы, ищущие в пыли первые знания; учитель и ученики, человеческие фигурки на известняке, каменные плошки и кунжутное масло на рынках Вавилона; мы стряпали вместе и в одиночку, видели спасение и жертвы, всю азбуку костей, корни и глиняные горшки, корабли, поглощающие украденных людей, играющих детей, мучающих пятнистого жука; звездное небо над головой и моральный закон внутри нас; мы прошли за деревню, потом спустились к реке, сели в последний поезд до побережья, где на камнях растет мох, такой яркий, такой холодный и зеленый; мы видели связанные ноги, тела, раздираемые на колах, камни с законами и без них, голых и мертвых, королей в широких шляпах, разбойников и жандармов, подписанные конвенции и данные обещания, которые сначала были нарушены, а потом возвращены, плач миллионов, неутешенных, неотомщенных, незапомнившихся и затерявшихся во времени, как слезы в дожде[561].

Это была длинная история. Теперь, когда мы добрались до ее конца, сможем ли мы еще любить друг друга? Возможно, это великое торжество раздоров и ненависти когда-нибудь пресечется. И может быть – кто знает? – оно станет торжеством общности, освобожденной – и покоренной – разумом.