31

Ночь была темная и сырая. Два дня шел снег, а на третий резко потеплело, и он частично растаял, образовав вместе с грязью кашу, которая чавкала под подошвами сапог. Вдобавок нет желания ползать, промокая и пачкаясь. Приходится перемещаться, пригнувшись и медленно, осторожно ставя ноги. Я без доспехов. Из оружия только кинжал и сабля за спиной, чтобы не хлопала по бедру. До ближнего костра, у которого сидят два швейцарских часовых на бревне спиной ко мне, осталось метров пятьдесят. Дальше идут ровными улицами большие шалаши и полуземлянки. Швейцарцы неплохо обустроились за время осады. Часовые тихо обсуждают, успеют вернуться домой к посевной или нет? Оба за первый вариант, поэтому хотят побыстрее разбить имперцев и выражают недовольство, что враг приближается слишком медленно. Затем разговор пошел о том, как позавчера во время снегопада сходили толпой в четыре тысячи воинов в городок Белджозо, расположенный милях в девяти от Павии, захваченный сотней ландскнехтов. Им сказали, что там большой отряд. Захватчики благоразумно отступили, подождали в деревне по соседству, когда отряд уйдет, оставив сотню воинов, и перебили их. Швейцарцы сильны в плотном строю, а малые отряды ландскнехты бьют запросто. Часовые начали перебирать варианты, зачем они туда сходили и зря сгубили сто человек? Не успели выбрать устраивающий обоих, потому что сзади подкрался я и убил их двумя ударами кинжала в шею ниже черепа. Первый умер тихо, а второй, довольно крупный, издал что-то типа мышиного писка и, упав боком в грязь, пару раз дрыгнул ногами, завалив пустой глиняный кувшин, стоявший возле бревна. Судя по запаху, ранее сосуд был наполнен вином. Наверное, реквизировали в Белджозо. Так что не зря сходили туда — разговелись перед смертью.

Я возвращаюсь к отряду ландскнехтов, ожидавших меня метров за четыреста от лагеря швейцарцев. Не знаю, сколько точно я привел сюда, но не меньше пары сотен. Все в легких матерчатых или кожаных доспехах. На шлеме или обычном головном уборе белая повязка, чтобы отличать праведных от грешников. Вооружены короткими копьями, алебардами, мечами. Сидеть в осаде скучно, даже если жалованье хорошее. К тому же, трофеев нет. Вот я и произнес вечером заветные слова: «А не погонять ли нам швейцарцев?». Договорились, что встретимся в полночь у не до конца заделанного пролома в восточной стене. Открытие и закрытие ворот наделало бы много шума. Когда я пришел, там собралось немало ландскнехтов. Пересчитывать не стал. Да и не все пошли. Перед выходом проинструктировал добровольцев, что и как надо будет делать и чего не делать. Главные условия были не шуметь и не болтать. Соблюдали их в меру своего понимания, поэтому и оставил ландскнехтов так далеко от вражеского лагеря.

— Сейчас подойдем тихо и нападем. Постарайтесь не орать хотя бы в начале, не будить всех. Так больше перебьем, — еще раз шепотом проинструктировал я, прекрасно знаю, что швейцарцев нельзя убивать молча: удовольствие не то.

Стадом слонов потопали они за мной, ступавшим почти бесшумно. На наше счастье враги спали крепко, за что и поплатились. Ландскнехты цепью пошли по «улицам», тыкая копьями в шалаши, а когда оттуда кто-нибудь умудрялся выбраться, рубили алебардами и кололи мечами. Сперва делали это почти тихо, а потом вошли в раж и начали орать, как в пивной. В итоге разбудили обитателей дальних шалашей и полуземлянок, которые выскакивали из своих убежищ и хватали оружие, стоявшее пирамидками или у стоек, вкопанных рядом с входом. В темноте и суматохе швейцарцам было трудно разобраться, где свои, где чужие, убивали всех подряд. К тому же, ландскнехты, наученные мной, орали, вторя врагам: «Свои!».

Я сразу рванул к самому большому шалашу, срубив саблей несколько человек по пути. Достигнув цели, стал сбоку у стойки с алебардами и, когда внутри проснулись и начали выходить по одному, сек их быстро и коротко. Только последние что-то поняли и, выбив заднюю стенку, рванули в другую сторону с громкими криками. Швейцарцы не умеют убегать молча: удовольствие не то.

В шалаше было темно и стояла давящая вонь казармы, которую никогда не убирали. По обе стороны от прохода нащупал деревянные нары, застеленные соломой. Я выждал, нет ли на них кого-нибудь, которого забыли разбудить. Не услышал ни звука, кроме звуков боя снаружи. Почиркав захваченным с собой кремнем по кресалу, высек искры и зажег ими солому на нарах справа от входа, которая разгоралась медленно. Неяркий свет постепенно заполнял шалаш, словно с трудом выталкивая темноту за опущенный кожаный полог, которым был завешен вход. Вскоре смог разглядеть, что барахлишко свое швейцарцы держали под нарами. Я вытаскивал кожаные баулы, ощупывал их и, если внутри было что-то твердое, доставал его. Чаще это были монеты в кожаных кошелях, но попадались и маленькие украшения из драгоценных металлов. В одном в самом дальнем конце шалаша обнаружил кошель с тремя или четырьмя десятками монет и небольшую серебряную соусницу в виде стилизованной лодочки с рукояткой в кормовой части и на круглой подставке. По весу тянула грамм на двести пятьдесят. К тому времени солома уже хорошо разгорелась и наполнила шалаш дымом, поэтому я выскочил наружу, чуть не нарвавшись на копье ландскнехта, который в самый последний момент разглядел белую повязку на моей голове и отвел наконечник влево.

— Свои! — с перепугу крикнул я, хотя уже было ни к чему.

— Я понял! — весело крикнул ландскнехт и побежал дальше громить заклятых коллег.

Я собрал оружие убитых швейцарцев. Хотел взять все алебарды, но быстро поумнел. Ограничился парой и несколькими кинжалами. Типа это все, что успел захватить. Про остальную добычу умолчу, иначе предложат поделиться.

32

Почти без потерь мы знатно покрошили швейцарцев, что само по себе голубая мечта каждого ландскнехта, да еще захватили какие-никакие трофеи, кто сколько смог донести. Да, дешевых, но это лучше, чем ничего. Наш пример оказался заразительным. Начиная со следующей ночи, из осажденного города выходили отряды разной численности на промысел. Обычно немцы шли громить швейцарцев и французов севернее, восточнее и южнее Павии, в последнем случае переправляясь на лодках через реку Тичино, потому что противоположный конец моста был блокирован, а испанцы — на запад, чтобы сразиться и ограбить германцев, в том числе и Черную банду, от которой им ранее доставалось. Я запустил этот процесс, сообщив о нем коменданту Антонио ди Лейве, чтобы ценил меня еще выше, и самоудалился. Дешевые трофеи меня не интересовали, как и бесцельные убийства.

Первые вылазки оказались удачными, потому что были неожиданны. Один наш отряд ударил так, что все швейцарцы восточнее города дружно побежали. К сожалению, ночь была лунная, светлая, и им на помощь прискакала французская тяжелая кавалерия, которая смогла остановить натиск ландскнехтов, для которых трофейные дорогие лошади и доспехи оказались важнее прорыва блокады. Со временем наши враги приспособились, начали устраивать засады.

В одну такую, устроенную Черной бандой, попал отряд испанцев, среди которых были аркебузиры. Кто-то из них и подстрелил Джованни ди Медичи в начале февраля. Хотя была и версия, что сделал это свой, то ли перепутав в темноте, то ли преднамеренно, потому что французы, мягко выражаясь, относились к кондотьеру без должного уважения, поэтому могли заказать его. Пуля попала в голень, перебив малую берцовую кость.

Подробности мы узнали через несколько дней, когда капитан, распустив Черную банду, уехал лечиться в Пьяченцу, входившую в Папскую область, а не в захваченный французами Милан, что было бы логичнее, потому что там много хороших врачей, да и ехать ближе. Видимо, понаблюдав за французской армией, он понял, кто победит, а поскольку Климент, папа Римский, до сих пор не погасил долги, решил, что незачем терять опытных аркебузиров. Впереди еще много войн.

Я сделал такой вывод из рассказов вернувшихся дезертиров. Они связались с моими подчиненными, узнали, что у нас ситуация намного лучше, что нам дают в залог серебряные церковные сосуды, которые оставим себе, если с нами не расплатятся, и попросились обратно. Я поговорил с Антонио ди Лейвой, который согласился, что так нам будет двойная выгода: у врагов станет меньше толковых стрелков, а у нас больше. К перебежчикам присоединились аркебузиры из других рот, у которых не было желания наниматься к французам. Многие в Черной банде пришли к выводу, что все беды у них именно из-за того, что перешли не на свою сторону конфликта. В итоге под моим командованием оказались почти пять сотен воинов. Я разделил их на две роты. Командиром второй назначил Георга Бирхалса.

В ночь на двадцать третье февраля к нам по реке приплыл гонец от Шарля де Ланнуа, который уведомил Антонио ди Лейву, что следующей ночью имперцы нападут на французов с севера и востока. Мы должны будем ударить с юга и встретить обоз с деньгами, провиантом, порохом, ядрами и свинцом на пули. Гарнизон сразу приободрился. Большую часть его составляли наемники, для которых деньги — главный бог. С едой, вторым богом, в городе становилось все хуже. Даже меню семьи Романо, приютившей меня, с каждым днем все короче и скромнее. Специи исчезли еще в начале февраля, а мясо — с неделю назад. Теперь едим речную рыбу, хотя Великий пост начнется только третьего марта.

Мой отряд вместе с другими ландскнехтами с вечера расположился во дворе замка Висконти, который был напротив южного входа в парк Мирабелло. Каждый мой аркебузир взял с собой все запасы пороха и пуль. Если обоз прорвется в город, нам все компенсируют с лихвой. Разведя там костры, выплясывали, чтобы согреться. День был теплый, солнечный, а ночью подморозило, из-за чего начал сгущаться туман. После полуночи видимость упала метров до пятидесяти. С одной стороны это, вроде бы, в помощь нам, а с другой — как бы обоз не заблудился.

Командирам разрешили зайти в помещения на первом этаже, где были казармы испанцев. Меня пригласили на второй этаж в большой зал с огромным камином, в котором сжигали трехметровые бревна, расколотые на две или четыре части. Неподалеку от него я и завалился в доспехах, сняв только шлем, на длинном сундуке с ровной верхней крышкой. От камина невидимыми волнами накатывалось тепло, быстро сморившее меня. Отрубился минут через пять. Когда прозвучит сигнал к атаке — три холостых пушечных выстрела через равные промежутки времени — меня разбудят.

— Вот кто уверен в победе! — после толчка в плечо раздался надо мной насмешливый голос Антонио ди Лейвы.

Комендант гарнизона стоял возле сундука вместе со своими старшими командирами-испанцами, которые явно не разделяли его веселое настроение. Можно подумать, что будут идти в первых шеренгах, а не прятаться за спинами солдат.

— Если не верить в победу, незачем идти на войну, — пробурчал я, потому что спросонья тоже не самый приятный человек.

— Золотые слова! — восторженно согласился Антонио ди Лейва, которого, как я догадался, малость колотило перед боем, что вполне понятно, и это проявлялось в виде несерьезного настроения.

Мы вышли из здания. Было еще темно, хотя время около семи утра. Туман начал рассеиваться. Во дворе остались только мои аркебузиры и конный конвой коменданта. Где-то в северной части парка Мирабелло грохотали пушки. Звуки выстрелов добирались до нас через туман приглушенными, неопасными. Я приказал подчиненным построиться в колонну по четыре. На поле боя она повернется к врагу флангом и начнет стрелять по очереди шеренгами по четыре выстрела каждая. Первыми выехали со двора всадники. Мы пошагали за ними.

Испанские и немецкие пикинеры и мечники уже стояли у входа в парк Мирабелло. Ворота вышибли сами французы еще в начале осады Павии. Первое время здесь стоял дозор сперва из двух десятков воинов. Осажденные пару раз уничтожили их всех, после чего место занял отряд из двух сотен, которых постигла почти та же судьба, потому что единицам удавалось вовремя сбежать. В итоге напротив ворот и метров за пятьсот от них поперек дороги, ведущей к Охотничьему дворцу, был вырыт ров и насыпан вал, который служил укреплением паре тысячам французов при четырех фальконетах. Дальше дорога поворачивала влево, в северо-западный угол парка. Там возле ворот Репентино была ставка короля Франциска, которого и охраняли верноподданные. Обоз должен был прорываться правее по почти прямой дороге, ведущей от ворот Пескарино до замка Висконти. По ней мы и пошли медленно. За ночь грязь подмерзла, так что идти было легко. Впереди двигались испанские пикинеры с оружием наготове, позади — их немецкие коллеги, а в середине аркебузиры, немногочисленные арбалетчики и конница. Одолев метров сто-двести, останавливались минут на пять. По каким причинам, не знаю.

Постепенно мы углубились в парк. К тому времени небо начало светлеть, и звуки боя стали доноситься левее, из района Охотничьего дворца. Уверен, что это просто охотничий домик, где устраивали попойку, подстрелив оленя, которые здесь почти ручные, но у знатных итальянцев любое их строение — палаццо. Командиру гарнизона передали по цепочке, что встретились с отрядами Фернандо ди Авалоса, маркиза ди Пескара, и Антонио ди Лейва поскакал к нему, чтобы согласовать действия.

Не было его долго. За это время звуки боя сместились восточнее. Судя по истеричному ржанию лошадей, в дело вступила французская тяжелая конница, которая в разы превосходила имперскую, как по количеству, так и по качеству. Зато смолкли французские фальконеты. Видимо, боятся попасть по своим. У меня появилось подозрение, что обоз уже захвачен врагами, что вернемся в Павию ни с чем.

Прискакал Антонио ди Лейва и скомандовал:

— Идем через лес на звуки боя!

Это уже было интереснее, чем бестолку стоять на лесной дороге. Ломанулись широким фронтом. Строй никто не держал. Да и не так-то и легко делать это в лесу. Впрочем, на настоящий лес парк Мирабелло не тянул.

Вышли мы на обрывистый берег широкого ручья. Противоположный был заболоченным, поросшим сухим тростником. Дальше, метрах в двадцати-тридцати от нас стояла плотной массой французская кавалерия, состоявшая из жандармов и рыцарских копий. Первыми там оказались испанские пикинеры и замерли, не зная, что делать.

— Отойдите от края, уступите нам место! — приказал я, а своим подчиненным: — Построиться у обрыва в четыре шеренги!

Жандармы заметили нас. Несколько попробовали переправиться через ручей и напасть. Лошади, ступив в вязкую жижу, шарахались назад. Всадники их подгоняли, чтобы с разгона взобраться по крутому склону. Они и получили первые пули почти в упор. Больше никто не пытался напасть на нас, не до того было. Пули летели одна за другой через короткие промежутки времени, сшибая наездников, убивая лошадей. Выпустив четыре пули, шеренга уходила назад, а ее место занимала другая. Дым не успевал рассеиваться, а ржание раненых лошадей и стоны людей становились все громче.

Я тоже отметился. Стрелял при смене шеренг один-два раза, чтобы винтовка не перегревалась. Цель выбирал подальше от ручья. Только рыцарей в вороненых латных доспехах. Пробивал им шлем в районе виска или, если ракурс был неудобен, дырявил панцирь в районе живота. Один выстрел — один труп. Где-то далеко отсюда живут наследники убитых, еще не подозревающие, что стали богаты. Может быть, помянут меня добрым словом.

Французы пытались убраться из-под огня, но на них давили с востока ландскнехты-пикинеры, с запада собственная пехота, которая плохо понимала, что происходит впереди, а с севера и юга был лес, откуда стреляли аркебузиры. Так произошел беспощадный и безответный расстрел цвета Франции. Рыцарей убивали сотнями. Огнестрельное оружие писало новые правила войны, в которых тяжелой коннице отводилась второстепенная роль.

33

Мероприятие, задуманное, как рейд по проводке обоза в Павию переросло в итоге в генеральное сражение, в котором французская армия была разгромлена по частям, потеряв около половины личного состава, в том числе почти всю свою рыцарскую конницу вместе с ее командиром, сухопутным адмиралом Гийомом де Бонниве. В плен попали Франциск, король Франции, которого ландскнехты чуть не убили, Генрих, король Наварры, Анн де Монморанси, оставшийся живым только потому, что захватившие его не знали, что это он приказал повесить гарнизон башни на дальней стороне моста. Вместо него по ошибке выстрелом в голову вынесли мозги сдавшемуся в плен маркизу Жаку де ла Палиссу, маршалу Франции. Перебили всех швейцарцев, которые, прижатые к берегу Тичино, не отважились переплыть ее. Многие попробовали, но не у всех получилось. Таяние снега в Альпах еще не началось, река была неширокая, зато вода очень холодная. Уничтожили и ландскнехтов на службе у французов. Это подразделение называли Черной гвардией (стражей, легионом или отрядом) и часто путали с Черной бандой, особенно после того, как Джованни ди Медичи подписал кондотту с королем Франциском. Среди них были и наши бывшие сослуживцы, которые после ранения кондотьера сделали неправильный выбор. Теперь уже никто из немецких ландскнехтов, людей предельно суеверных, не сомневался, что переход на службу к французам приносит несчастье.

Зато те, кто сделал правильный выбор, не пожалели. Каждый аркебузир моего отряда получил из трофеев по дестриэ и полному латному доспеху плюс много чего по мелочи, а это от полутора сотен флоринов, как сумеешь продать. Таких денег хватит на приобретение небольшого поместья и сытую и спокойную старость. Хотя можно продолжить службу у себя на родине, но не простым ландскнехтом, а в таких доспехах и на таком коне устроиться в свиту какого-нибудь князька, которых сейчас в Германии, как собак нерезаных. Это и статус, и жалованье раза в три-четыре больше, и семья под боком. Уверен, что кое-кто из моих подчиненных именно так и поступит и больше не вернется на Апеннинский полуостров.

Расплатился с нами серебряными грошами и Антонио ди Лейва, как с внесшими наибольший вклад в победу над французами. У остальных ландскнехтов только выкупил священные сосуды; больше не получили ничего. Они не роптали, удовлетворившись богатыми трофеями. Такая удача давно не подваливала ландскнехтам. О ней будут рассказывать легенды, которые с каждым годом будут становиться все красочнее и смущать умы юношей из бедных семей.

Заодно комендант Павии по собственной инициативе познакомил меня со знаменитым кондотьером, Верховным капитаном ландскнехтов Георгом фон Фрундсбергом, пятидесятидвухлетним крепышом с немодными бакенбардами длиной до нижней части коротенькой бородки, подстриженными вровень с ней, из-за чего голова казалась прямоугольной. Одет он был разноцветно, как шут гороховый, и при этом склонности к шуткам не имел. Мы встречались во время сражения при Бикокке, но тогда я был всего лишь рядовым аркебузиром, абсолютно неинтересным ему. К тому же, по слухам, Верховный капитан недолюбливал огнестрельное оружие. Теперь меня представили, как опытного кондотьера, внесшего большой вклад в победу.

— Подрастает смена мне, — очень серьезно произнес Георг фон Фрундсберг. — Надеюсь, мы еще повоюем вместе.

После победы кондотта со мной была расторгнута. Наемники больше не требовались, и я распустил свой отряд. Расстались довольные друг другом. У меня теперь репутация молодого, но фартового кондотьера.

Я с небольшой группой бывших подчиненных поехал в Венецию. Надо успеть до начала навигации, чтобы вложиться в торговые операции и наняться охранниками. Трофейная телега, управляемая Гансом Леммелем, везла мою добычу: по пять латных доспехов, конских бардов, седел, рыцарских копий и мечей, по двадцать три шлема-салада, гамбезона и алебарды. Шесть, включая моего запасного, дестриэ шагали на поводу за ней. По самым скромным подсчетам получу за трофеи тысячи полторы золотых дукатов. Я поставил себе цель нарубить тысяч десять, после чего осесть где-нибудь и заняться чем-нибудь поспокойнее. После битвы у Павии осуществление ее стало намного ближе.

Попутчики тоже везли хорошую добычу. Часть из них останется в Венеции, чтобы подзаработать на международной морской торговле, а остальные отправятся на родину, где будут ждать мой призыв присоединиться к отряду, если вдруг подпишу новую кондотту. Сомневаюсь, что это будет скоро. Франция в ближайшие годы не будет воевать, хотя бы потому, что ее король в плену, а больше в Европе нет дураков бодаться со Священной Римской империей. Одна надежда на тюрок-османов.

В Венеции я быстро и по хорошей цене распродал привезенные доспехи, оружие и лошадей и помог сделать это своим попутчикам. Большая часть этих товаров сразу отправилась по суше в Венгрию, где готовились к войне с Османским султанатом. К вырученным деньгам добавил банковский вклад. Судя по кислому лицу Габриеля Бальди, я опять не оправдал его надежды. Ему так не хотелось возвращать мои деньги с процентами! Пришлось, иначе больше никто не доверит ему свои.

Зато Анджело Симонелли был рад моему возвращению в Венецию, особенно, когда услышал, что вложу в товары его галеры пару тысяч дукатов. Остальные деньги я распихал по другим направлениям, чтобы не потерять сразу всё. Договорился и о найме в качестве охранников меня с соратниками, которые тоже вложились в торговое мероприятие. Анджело Симонелли даже сам желал этого. Уж мы-то свое имущество будем защищать намного отважнее, чем обычные наемники.

— Только я не буду доплачивать тебе за переговоры с Сахином Биниджи, — сразу выдвинул условие арендатор галеры. — Я уже сам веду с ним дела.

Пришлось согласиться, потому что чужакам галеры в аренду не сдают, даже под денежный залог, которого у меня все равно нет. Можно взять через «прокладку» из местных, как это делают немецкие купцы, но заплатить придется немало. Таким способом Венецианская республика помогает своим гражданам, которые в последние годы начали стремительно беднеть. Привычка жить на широкую ногу осталась, а поступление денег резко сократилось из-за падения цен на специи, благовония, красители из Юго-Восточной Азии.

В Стамбуле готовились к войне с венграми, не скрывая это. Купец Сахин Биниджи предупредил нас, чтобы не ходили без дела по городу и особенно за его стенами, и особенно вечером. Религиозные фанатики прогревали массы, призывали к священной войне с неверными. Распаленная толпа могла запросто убить подвернувшихся под руку христиан, даже если они не венгры. Мы последовали совету, просидев на галере или рядом с ней все время стоянки в порту. Только в первые пару дней нашли покупателей на товары, разрешенные к перевозке членам экипажа.

По возвращению в Венецию узнали, что в город приезжали вербовщики, звали в германские княжества на войну с крестьянами и шахтерами, которых достали поборы обнаглевших феодалов. Мы собрались, обмозговали предложение и сочли несерьезным. Во-первых, платить обещали всего по четыре дуката. Во-вторых, никаких авансов, расчет после окончания кондотты, то есть ничего не получим. В-третьих, а это самое важное, с крестьян дорогие доспехи не снимешь и в их домах ничего ценного не найдешь. Если уж ехать туда, то воевать на стороне восставших против богачей, но таких предложений не было.

После второго рейса до нас дошла новость, что Альбрехт, правнук польского короля Ягайло (Владислава), Великий магистр Тевтонского ордена, преобразовал его в герцогство Пруссия и объявил лютеранским государством. Кенигсберг, ставший столицей, стоил отказа от мессы. К моему удивлению, братья-рыцари поддержали его и превратились в чиновников, завели жен. Не тот пошел крестоносец…

Третий рейс, как и предыдущие, был средним по погодным условиям и прибыли. В итоге мы неплохо заработали за счет вложенных денег, продажи разрешенных к перевозке товаров и, конечно, жалованье набежало. Поскольку нас кормили и поили бесплатно, почти ничего не тратили. На зиму вышли, так сказать, с хорошим запасом подкожного жира. Я опять закинул сбережения, заметно увеличившиеся, в банк Габриеля Бальди. Он не догадывается, что я не могу погибнуть в бою, или утонуть в реке (море), или свалиться со скалы и свернуть шею. Надеется, что когда-нибудь не вернусь за вкладом, а наследников у меня нет. Эта маленькая халява, по большому счету, ничего не изменит в его жизни, но почему-то мечта о ней греет душу банкира. Видимо, он человек тонкой душевной организации.

Я по привычке снял жилье у Люции Фарины. Вдова очень обрадовалась: и денег заработает, и при мужике зиму проведет. За окном дует резкий, сырой ветрюган, валит мокрый снег, на дороге грязь по уши, а ты сидишь в тепле, и рядом свободные уши и мозг, который можно выедать, пусть и небольшими порциями. Для женского счастья надо так мало.

34

В середине марта я вместе со слугой Гансом Леммелем вернулся с охоты с двумя подстреленными из лука селезнями. Мясом разжились и коней размяли. Им скучно стоять в загоне, уныло жуя старое сено.

Забирая у меня добытое, Люция Фарина сообщила:

— Тебя какой-то приезжий спрашивал. Сказал, позже зайдет. Он остановился на постоялом дворе Мартина Гуилани.

Я подумал, что это какой-нибудь ландскнехт подыскивает работу охранника на галере. Если впустить его в дом, потом трудно будет выгнать. Решил сам сходить на постоялый двор. Если мне что-то не понравится, оборвать разговор и уйти оттуда будет намного легче.

Незнакомцев было трое. Они сидели за столиком в углу, цедили вино из глиняных чаш, о чем-то негромко болтая. Увидев меня, сразу заткнулись. На воинов не похожи, как и на купцов. Скорее, на разбогатевших ремесленников.

Я поздоровался, представился и спросил:

— Вы меня искали?

Они поздоровались в ответ, и самый серьезный с виду, обладатель черных широких усов и густой бороды средней длины, произнес:

— Мы из Сиены приехали. Есть разговор деловой, присаживайся.

Сиена — столица одноименной республики, извечный соперник Флоренции. Эти два города разделяют пятьдесят миль и пятьсот лет ненависти. Первая была на стороне гибеллинов (Западно-римского императора), вторая — гвельфов (Папы Римского). Я подумал, что у них очередной горячий раунд. Оказалось, что все сложнее.

— До нас дошли слухи, что Папа Римский собирается захватить нашу республику. Мы отправили к нему под видом изгнанника Джованни Палмьери, не самого лучшего из горожан, но на этот раз искупившего все свои прошлые грехи. Он втерся в доверие к Клименту и узнал, что нападение будет летом. Мы сдаваться не собираемся, но у нас мало опытных воинов, — поведал глава делегации, которого звали Лучано Лето, и перешел к делу: — Мы слышали много хорошего о тебе, как во время службы в Черной банде, когда ты отстоял Кремону, так и в Павии, когда у тебя был свой отряд. Говорят, что, именно благодаря твоим аркебузирам, имперцы выиграли сражение.

Ох, и знатно он лизнул! Я чуть не зарыдал от умиления.

— Мы хотим нанять твой отряд. Нам надо пятьсот аркебузиров или больше. Набирай, сколько сможешь, хоть тысячу. Каждому будем платить по пять флоринов, командирам рот по десять и вдобавок тебе пятую часть за подписание кондотты. Проживание, питание, порох и свинец на пули тоже за нас счет. Все трофеи, которые захватите, будут ваши, — продолжил он.

Условия были типичные. Разве что часть трофеев, от десятой доли до половины, обычно забирал наниматель. Оставалось выяснить, насколько серьезно их предложение.

— Видите ли, я меня, как у швейцарцев, правило: «Нет денег — нет воинов». Я беру предоплату за два месяца. Весь этот срок мы будем служить настолько хорошо, насколько умеем, а мы лучшие, — без ложной скромности заявил я. — После окончания его придется заплатить за следующие два и так далее. Если не найдете деньги, мы тут же уйдем, даже если город будет осажден. Враги с радостью выпустят нас.

— Мы это знаем, — подтвердил Лучано Лето. — Деньги у нас есть. Как только приведешь в Сиену первых пятьсот аркебузиров, тут же подпишем кондотту, и получишь шесть тысяч флоринов. Будет пополнение, выдадим и за них.

Люди, вроде бы, серьезные и состоятельные, поэтому я согласился. Надоело мне мотаться в Стамбул и обратно. Пусть мои накопления путешествуют, прирастая, без меня. Кондотта даст мне больше, если слова нанимателей не разойдутся с делом. К тому же, будут и трофеи. В армии Папы Римского наверняка много знатных воинов в дорогих латных доспехах на дорогих дестриэ в дорогих бардах. Оставалось набрать пять сотен аркебузиров. Было у меня сомнение, что те, кто охранял вместе со мной торговые галеры, захотят поменять спокойный, сравнительно безопасный и прибыльный промысел на авантюру с непредсказуемым исходом. Я не учел, что ландскнехт — это не профессия, а диагноз.

35

Сиена — довольно крупный по нынешним временам город на холме. Как мне сказали, сейчас в нем около шестидесяти тысяч жителей. Крепостные стены старые. Сейчас их ускоренно ремонтируют, но без учета артиллерийских обстрелов. Мои советы слушать не стали. В центре большая мощеная плитами площадь Кампо. Дважды за лето на ней проводят скачки, для чего засыпают землей, а потом очищают. Доминантное здание на площади — немного вогнутый Народный дворец. Средняя часть четырехэтажная, крылья двухэтажные. Нижний уровень сложен из блоков светлого туфа, остальные из коричневого кирпича. Из левого крыла вырастает прямоугольная Башня транжиры, которая всего на десять метров ниже кремонской, вровень с высотой кафедрального собора, что символизирует равенство светской и духовной власти города. Название получила в честь первого звонаря, мота, обжоры и бездельника. На площади рядом с Народным дворцом расположен красивый прямоугольный фонтан Радости, три стены которого украшены мраморными скульптурами и рельефными композициями, религиозными и из истории Рима. Под ними скульптуры львов и волков из эмблемы республики, которые изблевывают воду в бассейн.

До позапрошлого года власть в Сиене номинально принадлежала роду Петруччи, когда последний представитель его был изгнан. Это очень популярное ныне мероприятие. Во всех городах Апеннинского полуострова только и занимаются тем, что изгоняют друг друга. Через несколько лет изгнанники возвращаются и показывают на выход тем, от кого пострадали — и так без конца, передавая эстафету по наследству.

Сейчас республикой управляет Совет десяти, а вооруженными силами — Народный капитан. Эту должность занимал тридцатишестилетний Джулио Колонна, который, благодаря яркой одежде, был похож на ландскнехта. На этом сходство и заканчивалось. Он утверждал, что является дальним родственником недавно почившего полководца. Так это или нет, мне было плевать. Главное, что он сразу понял, что со мной лучше соглашаться, чем спорить, и отнесся к этому спокойно, в мои дела не лез и прислушивался к советам. Предполагая, что горожане, напуганные диктатурой семейства Петруччи, захватившего власть в Сиене в бытность Народным капитаном, решили назначать на этот пост бесхребетных. В мирное время это работало. Ему помогал тот самый псевдоизгнанник Джованни Палмьери, который вернулся в Сиену с двумя папскими агентами, тут же брошенными в темницу, и получил за это выгодный пост с хорошим жалованьем и без каких-либо обязанностей. Он любил потереться рядом с ландскнехтами, пройтись в их компании по улицам, посидеть в таверне, чтобы горожане думали, что является одним из нас, ни на что больше не претендуя. Поняв, что с такими командирами защитить Сиену будет трудно, я вел себя так, будто их нет.

Под моим командованием без малого шесть сотен аркебузиров, разделенных на две роты. Мы пришли из Венеции, где я собирал отряд, в Сиену двадцать восьмого мая и на следующий день подписали кондотту. Я получил аванс за два месяца — семь тысяч сто пятьдесят два золотых флорина в кожаных мешочках по сотне в каждом. Подчиненные видели, как деньги были перевезены в осадную казарму, где мы жили, в мою комнату и сложены в большой дубовый сундук с углами и краями, оббитыми бронзовыми полосами и уголками, и одним внутренним и двумя висячими замками. Ключи были у меня. На входе в комнату день и ночь стоял часовой. По условиям кондотты я обязан буду раздать деньги не раньше, чем отслужим два месяца. Аркебузиры это знали и не роптали. Главное, что деньги у нас. Так просто не отберешь.

Кроме нас, наняты два отряда пикинеров и алебардистов, в которых почти девять сотен немецких ландскнехтов. Они получают по четыре флорина в месяц. Тоже хорошие деньги. Столько тратит бедная семья за год. Я договорился с обоими капитанами, Густавом Нойманом и Рихардом Шварцем, и мы провели на лугу возле Сиены учения. Пикинеры и алебардисты строились в линию или каре, а аркебузиры выходили вперед, стреляли холостыми и протискивались внутрь каре, которое проходило метров двести, останавливалось, пропуская стрелков вперед. Эти незамысловатые действия, повторенные несколько раз, произвели сильное впечатление на горожан, привыкших сражаться толпой. Мы типа подтвердили, что не какие-то там самозванцы, а действительно обученные воины. Оба капитана, да и их подчиненные, сперва без энтузиазма отнесшиеся к моему предложению провести маневры, быстро поняли, как я прав, и недели через две поутру, пока не жарко, предложили повторить учения. Что мы и сделали, продемонстрировав сиенцам, чем отличаются профессиональные воины от любителей. Особенно это понравилось детворе, у которой появилась новая игра — вооружившись палками, ходили строем туда-сюда.

В среду седьмого июля сиенские курьеры, расставленные по дороге в Рим, доставили известие, что днем ранее папская армия под командованием Вирджинио ди Агильяро вышла в нашу сторону. По приблизительным подсчетам в ней от шести до восьми тысяч воинов, батарея из семнадцати бомбард калибром около ста двадцати миллиметров и трех по шесть фальконетов. Для нынешних войн и армии такой численности впечатляющая артиллерийская поддержка. Поговаривают, что могут добавить еще две-три батареи. За армией движется обоз с провиантом и боеприпасами, который растянулся на пару миль. В общем, к нам идут серьезные ребята с серьезными намерениями. Нам таки придется отработать аванс по полной программе.

36

На бездонном голубом небе ни облачка. Такое впечатление, что они испарились из-за испепеляющей жары. Кажется, что раскаленный воздух звенит. Все замерло. Даже птицы попрятались в тени.

Я тоже лежу в одной рубахе на земле под густой кроной пробкового дуба на вершине холма. Доспехи прислонены вместе с винтовкой к стволу, неоднократно ободранному. Лень шевелиться, лень говорить, лень думать. Хочется пить, но нет сил дотянуться до серебряной фляги в кожаном чехле, наполненной белым вином, разведенным напополам водой, которая лежит рядом с доспехами.

Ниже на склоне этого и противоположного холма разместились мои подчиненные, обе роты. Они тоже расклеились из-за жары, стали похожи на снулых рыб. Мне кажется, пни любого ногой со всей силы — даже не ойкнет.

Мы прискакали сюда утром, когда температура была терпимой. От Сиены около десяти миль, пара часов трусцой. Теперь загораем, дожидаясь папскую армию. По сообщению нашей разведки, она, покемарив в сиесту, плетется по дороге к городку Монтерони, мимо которого мы проехали, добираясь до места засады. Там собираются остановиться на ночь, чтобы на следующее утро одолеть до полудня последний отрезок пути. Они, надеюсь, не подозревают, что какой-то кондотьер решил подкорректировать их планы.

— Едут! — раздается радостный крик на южном краю засады.

Я встаю, облачаюсь в доспехи. Они рассчитаны и на жаркую погоду, но не подозревают об этом. Как только надеваю панцирь, тело сразу становится мокрым от пота. Чувствую себя фиолетовым баклажаном, тушеным в собственном соку. Сажусь за стволом дуба, чтобы меня не было видно с дороги, прислоняюсь к нему спиной. Через доспех не должен ощущать дерево, но кажется, что впитываю из него прохладу.

По дороге медленно скачет передовой дозор десятков из двух легких всадников. Жара вымотала и наездников, и лошадей. Наверное, и у тех, и у других одна мысль — поскорее добраться до места ночевки. Основные силы отстают от них метров на сто. Впереди движется конница, тяжелая и легкая, всего около тысячи. Второй в разы больше. Рыцарство как-то не прижилось на Апеннинском полуострове. Может быть, потому, что здесь много республик, в которых аристократов силой переселили в города. Не надо было служить синьору за феод конно и оружно, значит, незачем и тратиться на дестриэ и доспехи, если ты не связал жизнь с войной. Среди нынешних потомков римлян таких мало. Они искренне уверены, что жизнь дана для того, чтобы получать удовольствия, а не погибнуть на поле брани за чьи-то интересы. Пусть воюют ландскнехты. Судьба у них такая.

Тип в самых шикарных вороненых доспехах, поверх которых белое сюрко с зелено-красным гербом, ехал не впереди колонны, а во второй сотне. Шлем-армэ насажен на переднюю луку. В нем чувствовал бы себя засунувшим голову в разогретую духовку. Вместо шлема надета соломенная шляпа среднего размера с немного обвисшими полями. Богач что-то говорил с кривой ухмылкой своему спутнику, скакавшему справа, дальше от меня, у которого доспехи тоже латные вороненые, но явно более дешевые. Наверное, горько шутил по поводу изматывающей жары. Это была его последняя шутка.

Тут же загрохотали аркебузы моих подчиненных. Залп был настолько мощным, что в крайних рядах конной колонны не осталось наездников на лошадях. Заодно попали и по животным, убив или ранив несколько. Безмятежное, унылое шествие сразу взбодрилось, наполнилось криками боли, ругательствами, ржанием раненых и испуганных лошадей…

Я быстро перезарядил винтовку и подстрелил второго обладателя латных доспехов, а потом еще двух, пытавшихся ускакать. Отстрелялись и аркебузиры обоих рот. На дороге остались только убитые и тяжелораненые, между которыми шарахались испуганные лошади. Лишь небольшая часть всадников смогла проскочить вперед и исчезнуть за поворотом и чуть больше — назад, к пехотной колонне, которая выстраивалась к бою во всю ширину дороги.

— Первая рота собирает трофеи, вторая атакует пехоту! — приказал я и пошел по верху холма на помощь тем, кому придется вести бой.

Вражеская колонна ощетинилась пиками и приготовилась отбить нападение конницы и пехоты. Когда какое-то новшество, в данном случае модифицированный швейцарцами опыт македонцев, распространяется везде, вдруг оказывается, что оно срабатывает не всегда, а тио и вовсе не работает. Аркебузиры по склонам холмов зашли во фланг баталии или, как называют немцы, гевальтхауфена (большой кучи) и принялись обстреливать с дистанции метров двадцать, не давая продвигаться вперед по дороге, мешать нашим соратникам собирать трофеи. Двинуться вверх по склонам, поросшим маквисом и деревьями, враги тоже не могли, поэтому начали медленно пятиться, надеясь выйти из зоны обстрела. Аркебузиры преследовали их, подстегивая выстрелами, убивая все больше и больше. Я занимался уничтожением командиров в середине строя. Как только кто-нибудь начинал отдавать приказы, тут же получал пулю в голову или грудь. После третьего выстрела смельчаков больше не было. Баталия без приказов медленно пятилась, даже не думая помешать части воинов второй роты спуститься на дорогу и добить раненных и обшмонать трупы. Забирали мечи, кинжалы, алебарды, металлические шлемы и доспехи. Последние редко были на пехотинцах, в основном матерчатые. Пики оставляли, но ломали, положив одним концом на склон или большой и высокий камень и прыгнув на древко.

Увлекаться не стоило, потому что враг мог очухаться от шока и что-нибудь придумать, поэтому я скомандовал:

— Отходим!

Большая часть второй роты пошла по дороге на север, чтобы присоединиться к первой, которая упаковала трофеи и погрузила на захваченных лошадей. Туда же привели наших ездовых, чтобы нагрузить и их. Отряд из полусотни аркебузиров прикрывал отход. Впрочем, желание преследовать нас никто не проявлял.

37

Пошел шестой день осады Сиены. Наши враги не спешат. Три дня они обустраивались на новом месте, наставив вокруг города шатров, палаток и наделав навесов, под которыми в жару отлеживаются рядовые воины. На второй день к ним добавились две тысячи флорентийцев, расположившихся севернее города. Главный лагерь папской армии напротив северо-восточных Камоллиойских ворот. Крепостные стены по обе стороны от них самые ветхие. Там и поставили батарею бомбард, защитив ее рвом и невысоким валом. Закончили это делать вчера. Сегодня начали обстрел города. Били утром по очереди с получасовыми перерывами на перезарядку. Сейчас сиеста, отдыхают. Ядра использовали чугунные, покрытые свинцом, и каменные, чаще мраморные, обвязанные веревками, чтобы придать округлость и ствол не обдирали. И те, и другие выбивали куски из куртин, порой большие. Недели две, максимум три — и появятся проломы. Тогда нам придется туго.

Я спускаюсь с башни Камоллиойских ворот и вижу, что к ним идут Лучано Лето, который, как выяснилось, член Совета десяти, капитан Джулио Колонна, его помощник Джованни Палмьери и свита из незнакомых мне людей. Вид у них озабоченный, какой положено иметь чиновникам, пытающимся осилить неразрешимую проблему. Завидев меня, меняют курс.

— Что скажешь, капитан? — задает вопрос Лучано Лето.

Не знаю, что он хочет услышать, но наверняка использует мои слова для оправдания собственных просчетов. Я говорил ему еще в начале июня, что нужно срочно обзаводиться пушками для контрбатарейной борьбы и строить бастионы — укрепленные выступы в крепостной стене для фронтального и флангового обстрелов противника. К моим словам отнеслись тогда с пренебрежением.

Я не стал давить на больную мозоль, ответил просто:

— Скоро проломят стены и пойдут на штурм.

— И что нам делать⁈ — огорченно воскликнул он, явно не ожидая, что услышит ответ.

— Атаковать первыми, — подсказал я.

— Первыми⁈ — удивился член Совета. — Их намного больше!

— С чего ты взял⁈ — в свою очередь удивился я. — В городе тысяч пятнадцать мужчин, способных носить оружие. Вместе с ландскнехтами это раза в два больше, чем осаждающих. Ударим ночью, когда не ждут. Мы по бомбардам и главному лагерю, выйдя через эти ворота, а горожане — по всем остальным вражеским отрядам. Мы постараемся захватить пушки, затащить их в город, а ваша задача будет отвлекать внимание, не давать врагам прийти на помощь своим командирам. Так что приготовьте упряжки волов на все орудия, добровольцев, которые будут нам помогать, и проследите, чтобы враги не узнали о предстоящей вылазке.

Последнее сказал не без повода. В городе недавно раскрыли заговор. Лучио Арингьери, наставник церкви святого Петра собрался с единомышленниками прорыть подземный ход под крепостной стеной. Погорел на тупости, заказав плотнику длинную лестницу. Могли бы и сами сколотить, не велика трудность. В итоге все сейчас в темнице, что не гарантирует отсутствие других предателей.

— Я позабочусь об этом! — решительно пообещал Лучано Лето.

— А ты поработай с горожанами, выступи на площадях, объясни, что от ночного удара будет зависеть и их судьба. Чем больше людей примет участие в вылазке, тем больше шансов, что у нас все получится, — обратился я к Джованни Палмьери, который, как положено мошеннику, умел разводить лохов. — Никто не сможет зажечь их так, как ты.

Последние слова были для него елеем. В кои-то веки оценили по достоинству!

— Я сделаю это и сам поведу людей на штурм флорентийского лагеря! — искренне пообещал Джованни Палмьери.

В его словах чувствовалась личная обида. Не знаю, чем именно насолили ему флорентийцы. Может быть, пожил там во время изгнания и не вписался в местный ландшафт или вырос с этой ненавистью в душе, как каждый нормальный сиенец.

38

Ночь выдалась безветренная и темная. Белые повязки на головах участников вылазки видны хорошо. Первыми возле Камоллиойских ворот стояли две роты аркебузиров. Рядом ландскнехты с алебардами и цвайхендерами (двуручными мечами). Они должны будут напасть на артиллерийские батареи, разогнать охрану, дать возможность увезти пушки, после чего присоединиться к пикинерам, которые стояли за добровольцами с упряжками волов. Ополченцев тысячи две, а то и три, в основном молодежь. Джованни Палмьери не подвел, сагитировал многих. Они громко переговариваются и смеются, но нервно, чувствуется напряжение перед боем, для большинства первым в жизни.

Тоннель надвратной башни днем очистили от земли и камней, которыми был завален в начале осады по моему совету. Я был уверен, что бомбарды первым делом вышибут ворота. Оказалось, что засыпать тоннель — это теперь норма, поэтому враги и лупят по стенам. Перед внешними воротами есть железная решетка, которая поднимается с громким скрежетом. Такое впечатление, что металлические зубья больших шестерней цепляются за металлические ячейки, хотя поднимается двумя канатами. Не меньше шума наделал и подъемный мост через сухой ров, в последний момент громко шлепнувшийся об землю дальним концом. Я был уверен, что мы разбудили врагов, что там уже строятся к бою. Оказалось, что сильно переоценивал их. Часовые с факелами поднялись только на ров, защищавший бомбарды, точно хотели подсветить нам, чтобы не проскочили мимо в темноте.

— Цель видишь? — обратился я к капитану Густаву Нойману, который вызвался командовать алебардистами и цвайхендерами, собранными из двух отрядов. — Атакуй бегом, пока не поняли, что происходит, и не приготовились к защите.

— Яволь (Так точно)! — бодро рявкнул германец и скомандовал ландскнехтам: — За мной, парни! Надерем их задницы!

Они побежали к валу. За ними пошла с волами часть ополченцев, остальные пристроились за пикинерами, которые вытягивались в две длинные шеренги, чтобы идти так за аркебузирами.

— Бежим трусцой! Не отстаем! — приказал я последним, построенным в четыре шеренги, и рванул впереди, держа винтовку двумя руками.

До ближних палаток и навесов было метров четыреста пятьдесят. Тем, кто в начале осады располагался ближе, я объяснил популярно пулями, что так делать не надо. Теперь пожалел, потому что бежать пришлось дольше.

Когда мы были метрах в ста, слева, на артиллерийских батареях, уже начался бой. Крики и звон оружия разбудили многих в лагере. Они стояли, освещаемые кострами, и пытались понять, что происходит. Нас сперва приняли за своих, удирающих от врага. Только когда мы остановились метрах в пятидесяти от ближних, почуяли недоброе, и некоторые метнулись к оружию.

— Огонь! — скомандовал я, заняв место в середине первой шеренги, и первым выстрелом свалил какого-то здоровяка в длинной светлой рубахе, который вышел из шатра и начал отдавать приказы.

Он опять оказался в шатре, но только верхней частью тела. Рядом с ним упали воины, так и не успевшие выполнить его приказ.

— Вторая шеренга выходит вперед на десять шагов и стреляет! — приказал я и сам сделал это, показав, где остановиться.

Так, продвигаясь рывками вперед и стреляя, мы оказались между навесами, палатками и шатрами, где строй распался.

— Дальше атакуем поодиночке! — отдал я следующую команду. — Если нападет конница, отходим за пикинеров!

После чего увидел, что пикинеры тоже потеряли строй и поперли вперед, а вместе с ними, порой обгоняя, ломанулись с громкими криками ополченцы. Я решил, что черт с ним, будем атаковать, как получилось. Нам надо выиграть время, чтобы успели перетащить в город все пушки. Нарвемся на сильное сопротивление, отступим в город.

К моему удивлению, организованного сопротивления не было. Паписты разбегались от нас, бросая оружие и доспехи, как тараканы от луча фонарика. Только отдельные воины вступали в бой и быстро погибали, потому что на них нападали толпой с разных сторон. Я добрался до высокого темного шатра, установленного в центре лагеря главных сил. В нем, видимо, жил главнокомандующий вражеской армии Вирджинио ди Агильяро. Внутри было пусто и сильно поняло ядреными духами на основе гвоздики. На низком столике стояла бронзовая масляная лампа в виде лиры с двумя язычками пламени и три серебряных кубка. Справа у стенки шатра на распялках висел латный доспех, слева стоял большой дубовый сундук, а в глубине была походная широкая расстеленная кровать, на которой, судя по вмятинам на желтых подушках, недавно спала пара. Интересно, кто был вторым? Я стянул с кровати багровое покрывало из плотного шелка, расстелил на земле, скинул на него серебряные кубки, после чего занялся доспехом. Надо было спешить, потому что враг скоро очухается и контратакует.

В шатер ввалились два горожанина. У одного в руке был топор, у другого короткое копье с ржавым наконечником, какие обычно используют моряки. Наверное, осталось в наследство от прадеда, морского волка.

— Берите сундук и несите в город, — приказал я.

— Да, — ответил тот, что с топором.

У сундука по бокам имелись бронзовые рукоятки. Видимо, был тяжеловат, потому что ополченцы подняли его, удивленно охнув.

— Тяжеленный! Видать, с деньгами! — радостно сделал вывод тот, что с копьем.

Мы вышли из шатра втроем, направились к Камоллиойским воротам. Я нес узел с доспехами, неудобный, давивший в спину. Нести неудобно и выкинуть жалко. Ополченцы тоже кряхтели, но не сдавались, лишь останавливались через каждые метров двести, чтобы передохнуть.

Звуки боя, точнее, крики атакующих, смещались на юго-восток, как бы на соединение с доносившимися с запада. Пока все идет хорошо. От вала, где стояли артиллерийские батареи, движутся к воротам при свете факелов, не боясь, пары волов, тянувшие бомбарды. С разных сторон подходили воины и ополченцы, нагруженные трофеями. При этом никто не преследовал их.

Всю добычу складывали на площади Кампо. Утром разделим. Каждый отряд оставил своих часовых, чтобы другие не украли самое ценное. Только бомбарды, фальконеты и боеприпасы к ним оставили у ворот, чтобы не таскать туда-сюда. Возможно, пригодятся уже завтра, когда вражеская армия очухается и вернется к осаде.

Я покемарил часа три в казарме и рано утром пришел к Камоллиойским воротам. Они были нараспашку. По брошенному лагерю папистов разгуливали горожане, собирали всё, что может пригодиться в хозяйстве, а там ненужных вещей не бывает. Стражники на воротах отбирали действительно ценное, а остальное разрешали присваивать.

Армия папистов и флорентийцев исчезла. Как мне доложили, конные разъезды проехали по дорогам миль на десять в сторону Рима и в сторону Флоренции, не увидев ни одного врага. Операция, задумывавшаяся всего лишь для захвата артиллерийских батарей, закончилась полным разгромом осаждавшей армии.

Трофеев мы захватили столько, что по городу гуляла шутка, что надо почаще воевать с Папой Римским. Сперва разделили пушки. Городу достались бомбарды, хотя, как по мне, во время осады от фальконетов было бы больше пользы. Я недооценил членов Совета десяти, представлявших интересы Сиены. Каждый отряд ландскнехтов получил по шесть фальконетов, которые тут же были Густавом Нойманом и Рихардом Шварцем проданы городу за полцены. Бомбарды обошлись бы дороже. Я знал реальную цену фальконетам, поэтому отказался. Собирался продать в Венеции или другом крупном городе, но передумал и организовал собственную артиллерийскую батарею, набрав и обучив расчеты из своих подчиненных, для которых это были всего лишь более крупные аркебузы. Сиенцы тут же наняли мою батарею, пообещав артиллеристам по шесть флоринов в месяц, и заплатили мне сотню за то, что обучил расчеты, набранные из горожан, для их бомбард и фальконетов.

Остальное поделили на пять частей. Каждому отряду ландскнехтов досталось по одной и две ушли горожанам. В моем отряде простые воины получили по тридцать восемь флоринов, лейтенант Ганс Бирхалс в два раза больше, а я в десять. В придачу через три дня была продлена кондотта с нами еще на два месяца.

Легкая победа не вскружила голову сиенцам. Они ждали повторного нападения Папы Римского и его союзников. Оказалось, что Климент создал лигу врагов Карла, императора Священной Римской империи. Назвали ее Коньякской по городу, где был подписан договор о совместных действиях. В лигу вошли Франция, Венецианская и Флорентийская республики и Миланское герцогство. В общем, будет, с кем пободаться, хотя название вызывало у меня легкомысленное отношение к этому союзу.