26

У нашего капитана Джованни ди Медичи не сложились отношения с новым главнокомандующим, который страдает дотошным педантизмом. Посылал на переговоры с ним первого лейтенанта Орацио ди Бальони или, если вопрос был очень сложен, второго, то есть меня. Благодаря знанию фламандского языка и строевым навыкам, приобретенным в мореходке и во время службы в разных профессиональных армиях, я производил на Шарля де Ланнуа хорошее впечатление. Особенно ему нравилось, как я четко разворачиваюсь через левое плечо и, чеканя шаг, выхожу из помещения. Он из тех, для кого правильность движений важнее результата. Впрочем, командиром был смелым и результативным, поэтому в тридцать семь лет Шарль де Ланнуа занимал довольно высокую должность в армии, являясь одновременно вице-королем Неаполитанского королевства. У него большая лысина спереди, зрительно увеличившая высокий лоб, узкое лицо с умными глазами, темно-русыми прямыми усами и только начавшей входить в моду бородкой-плевком от нижней губы до подбородка.

— Передашь своему капитану, что на этот раз ему придется сразиться с французами не из засады, в которых вы, безусловно, мастера, а в пешем строю на ровной местности. Надо задержать их до подхода наших главных сил, не дать им переправиться через реку Сезия, — потребовал Шарль де Ланнуа, приняв меня в большом темно-красном шатре, в котором дорогой мебели, в том числе из красного дерева, было больше, чем в домах многих миланских богачей.

— Аркебузиры не могут вести частый, плотный огонь, нужно время на перезарядку. Нас быстро уничтожит французская кавалерия, — напомнил я.

— Ей потребуется на это время, за которое подойдут наши главные силы, — произнес главнокомандующий тоном, который ясно давал понять, что жизни наемников его мало интересуют.

— Это не последнее сражение с французами, и отряд опытнейших аркебузиров может пригодиться еще не раз. Если придать нам пару рот пикинеров для защиты, потерь будет намного меньше, — подсказываю я, прекрасно зная состав, построение и тактику испанских терций, которых еще нет.

— Пока пикинеры дойдут туда, будет уже поздно, — возразил он.

— Мы довезем их на своих лошадях. Будем ехать по двое, — сказал я.

Шарль де Ланнуа хмыкнул, задумался ненадолго, представляя, наверное, как мы будет скакать парами, и произнес:

— Интересная идея. Давай попробуем. Сейчас пришлю их в ваш лагерь.

Я четко развернулся через левое плечо и строевым шагом вышел из шатра. Пусть считает, что не зря согласился со мной.

У меня теперь два молодых крупных дорогих дестриэ. На одном езжу я, на втором мой слуга. Бывший мой верховой конь теперь выполняет роль вьючного, который был продан одному из моих разбогатевших подчиненных. На этот раз переметные сумы и мешок с другим барахлом были перемещены на запасного дестриэ, а на освободившемся коне ехали два пикинера: один в седле, второй на крупе боком, держась рукой за ремень первого. Их оружие и доспехи воинов из первых двух линий везли те аркебузиры, которым не выпала честь транспортировать пехотинцев. В Черной банде теперь почти три полные роты, а пикинеров всего две неполные. Проехать надо было миль десять — около двух часов трусцой. На середине пути сделали привал на четверть часа, чтобы отдохнули лошади. Физическое состояние наездников никого не интересовало.

Сезия — левый приток реки По. Она короткая, но многоводная и бурная весной, потому что берет начало в Альпийских горах и по пути собирает много притоков. Сейчас конец апреля, самое таяние снега на вершинах, и река, выйдя из берегов, разлилась широко. Из-за этого французы торчат возле нее уже третий день, пытаясь переправиться по двум длинным наплавным мостам, которые постоянно разваливаются на части, в лучшем случае на две. Первыми отправили на противоположный берег фальконеты, которые, заняв там позиции, постреливают по нам очень неприцельно. Сейчас перегоняют обоз, довольно большой. Груженые арбы и телеги следуют по покачивающимся и притапливаемым мостам медленно и держа дистанцию до передней метров тридцать-сорок. Такими темпами будут переправляться еще несколько дней.

Джованни ди Медичи согласился привести сюда Черную банду только для того, чтобы не обвинили в трусости и не расторгли кондотту, подмочив ему репутацию. Капитан не без оснований считает, что Шарль де Ланнуа, мягко выражаясь, недолюбливает его и желает погубить вместе с аркебузирами. То, что я выбил две роты пикинеров, внушило ему надежду, что все может закончиться не так уж и плохо. Я объяснил, как их надо использовать, и кондотьер, построив испанцев, растолковал, какая у них задача на этот бой — защита аркебузиров от конницы. Они выходят на дистанцию метров пятьсот до ближней баталии швейцарцев и строятся длинной линией в три шеренги на берегу болотины, изогнутой в этом месте. С тыла и флангов, а углы — самые уязвимые места построения пикинеров, их прикрывает подтопленная, болотистая местность, куда конница уж точно не сунется. Фальконеты тоже не будут стрелять по ним, потому что между нами швейцарская пехота и французская конница. Они не настолько хорошие артиллеристы, чтобы метко стрелять по навесной траектории. Им намного легче попасть в своих, чем в нас, даже если не захотят этого.

Спешенные аркебузиры выдвигаются к трем вражеским баталиям — квадратам, в которых при полном штате должно быть пятьдесят воинов на пятьдесят, а сейчас это прямоугольники глубиной меньше раза в полтора, а то и два. Каждая наша рота направляется к своей. Первая и третья идут толпой. Моя вторая — четырьмя шеренгами. Останавливаю их метров за сорок до первой швейцарцев, ощетинившейся пиками. Вперед вместе со мной выдвигается первая шеренга и останавливается на полпути до врага. С такой дистанции надо сильно постараться, чтобы промазать по стоящему неподвижно человеку. Я объяснил им, что целиться надо в ноги, чтобы попасть в грудь или голову. Каждый должен выстрелить четыре раза, после чего отойти и встать за задней шеренгой. Пока отстреляют следующие три, ствол аркебузы остынет.

Я стою на правом фланге, командую, чтобы стреляли залпом. Когда падает убитыми и ранеными полсотни человек, это производит очень сильное впечатление на остальных. Сам стреляю через раз или два, когда замечаю интересную цель. После первого нашего залпа на землю падает почти вся первая шеренга, и среди тех, кто остался в строю, есть раненые. Опустевшие места занимают подтянувшиеся из глубины строя. Я смотрю на напряженные лица швейцарцев, ждущих следующий залп. Они нанялись подзаработать, как это делали их отцы, деды, прадеды, возвращавшиеся, за редким исключением, живыми и здоровыми. С появлением огнестрельного оружия количество погибших начало стремительно расти. Почти безопасный когда-то промысел превратился для них в бойню. Самое досадное, что нельзя ответить. Обидчики недосягаемы. Медленная баталия не способна их догнать. После следующих трех залпов две передние шеренги из воинов в добротных доспехах и две, ранее стоявшие за ними и облаченные в легкие, лежат на земле. Остальные больше не выходят вперед, чтобы не топтаться по трупам соратников, стоят на месте. Я приказываю первой шеренге отступить, а ее место занять второй.

В это время справа и слева от нас палили залпами и вразнобой первая и третья рота по своим баталиям. Швейцарцы падают десятками, но уцелевшие продолжают держать строй. Они все еще не верят, что такое может продолжаться долго, что зарядов у нас хватит на них всех и даже останутся. Они еще не поняли, что эпоха пикинеров закончилась. Быстро выстрелив положенные четыре раза, соседи отходят все вместе и ждут, когда остынет оружие, наблюдая, как ведут огонь с короткими перерывами на перезарядку и перестроение мои подчиненные. Командиры рот делают правильные выводы и начинают строить своих подчиненных в четыре шеренги. Я предлагал сразу сделать это, но все считают самыми умными себя.

Когда четвертая моя шеренга вышла на огневую позицию, горцам надоело погибать, не отвечая. Все три обстреливаемые нами баталии, сократившиеся к тому времени почти наполовину, пошли вперед. Я приказал своим подчиненным отступать быстрым шагом. Шеренги останавливались по очереди, делали залп и, злобно смеясь и выкрикивая оскорбления, быстро отступали. Первой сломалась баталия, гнавшаяся за нами и понесшая самые большие потери. Сперва остановилась. Швейцарцы, бросая пики и алебарды, начали выпадать поодиночке и малыми группками из строя на флангах и, наверное, в тылу, а за ними толпой побежали и остальные. Другие две баталии, увидев это, последовали их примеру под свист, улюлюканье и презрительные крики ландскнехтов. Когда-то они сражались против швейцарцев подолгу и жестоко, а теперь вот убивают безнаказанно. Даже Георг Бирхалс, взявший в руки аркебузу только ради того, чтобы получать пять флоринов в месяц, прижимает ее к груди, как любимую женщину.

Джованни ди Медичи, наблюдавший за нами с коня возле строя испанских пикинеров, быстро понимает новые правила ведения боя и приказывает им перейти ближе к врагу, ко второй линии баталий. Там один фланг будет прикрывать ирригационная канава шириной метра полтора. Мы перепрыгиваем через нее, не все удачно, и со смехом и шутками идем на сближение с врагом, строясь в четыре шеренги.

Вторая линия из двух баталий. Учтя опыт первой, они медленно отступают, надеясь, видать, что это спасет. Сблизившись с ними, мы стреляем залпами. Первая рота бьет во фланг баталии, ближней от канавы. Плотный огонь с двух сторон выкашивает швейцарцев, шагавших сперва медленно и очень уверенно. Хватает их ненадолго. После очередного залпа моих подчиненных, когда падает сразу вся крайняя шеренга, баталия рассыпается. Каждый становится сам себе командиром и отдает приказ спасать шкуру, пока в ней не сделали большую дырку, не предусмотренную природой. Впрочем, многие свое длинное и тяжелое оружие не бросили, удрали вместе с ним.

Аркебузиры возвращаются к испанским пикинерам, а затем по приказу капитана идут в тыл, чтобы пополнить боеприпасы и почистить стволы. Я остаюсь, попросив, чтобы передали Гансу Леммелю привезти мне патроны. Останавливаюсь рядом с Джованни ди Медичи, который слез с коня, отдав повод слуге.

— Здорово мы их отделали! — произносит капитан со злобным торжеством, будто сам стрелял по баталиям.

Побеждает командир, а проигрывают рядовые.

— Да, теперь никто не посмеет сказать, что мы зря получаем жалованье, — соглашаюсь я.

— Посмотрим, как получится у испанцев, — кивает он на приехавших по двое на лошадях аркебузиров из отряда Фернандо ди Авалоса, которого называли ушами и глазами императора Карла и у которого из-за рыжей бороды было погоняло Барбаросса.

Вообще-то он неаполитанец. Родился и вырос в столице королевства, но считает себя испанцем, потому что происходит из старинного арагонского рода, и разговаривает со всеми, даже с женой-итальянкой, родственницей почившего Просперо Колонна, на испанском языке. По слухам, лучший способ подольститься к нему — сказать, что итальянский язык — это исковерканный испанский, а не наоборот. Командует Фернандо ди Авалос отрядами, прибывшими из Неаполитанского королевства. Это приплывшие туда из Испании аркебузиры и легкие кавалеристы, бывшие хинеты, вооруженные дротиками. Теперь вот объединил их, наверное, по приказу Шарля де Ланнуа, принявшего к сведению услышанное от меня. С тяжелой кавалерией у испанцев большие проблемы. При огромном количестве донов, потому что во время Реконкисты титул получал любой, кто на коне сражался с маврами, рыцарей среди них мало. Это слишком дорогое удовольствие для бедных дворян. Зато много легкой кавалерии, которая со временем превратится в драгун. Видимо, мы наблюдаем начало этого процесса.

Испанские аркебузиры подходят толпой к двум баталиям, прикрывавшим вражеский лагерь с юга, и начинают обстреливать с короткой дистанции. Некоторые сорвиголовы бьют с дистанции всего метров пять-шесть, то есть стоя перед самыми кончиками пик. Прямо таки издеваются над швейцарцами, которые какое-то время держались стойко, а потом начали пятиться.

На помощь швейцарцам прискакали французские конные арбалетчики и лучники, которые, рассыпавшись по полю, начали с трех сторон обстреливать аркебузиров с дистанции метров пятьдесят-семьдесят. Испанцы отвечали, но счет был явно не в их пользу, пока на помощь не пришли хинеты. Эти ловко и быстро разогнали вражескую легкую конницу и начали ловить бесхозных лошадей.

Вот тут-то по ним и аркебузирам ударила тяжелая рыцарская конница, к которой пристроилась сбежавшая легкая. Сопротивление хинетов было сломлено быстро. Аркебузиры продержались пару залпов, после чего начали разбегаться. Их догоняли и кололи копьями или рубили мечами. Фортуна, отвернувшаяся было от французов, сделала реверс.

Джованни ди Медичи, опять севший на коня, чтобы лучше было видно, наблюдал за происходящим с нескрываемым профессиональным интересом. Ему как бы давали наглядный урок, какой род войск против какого хорош или плох. Война стала другой, и кто первый поймет это, тот и будет побеждать. Ученик был способный, выводы делал правильные.

— Аркебузирам построиться перед пикинерами! — приказал кондотьер подчиненным, вернувшимся из нашего лагеря, где пополнили боеприпасы и почистили оружие, а испанцам: — Будьте готовыми быстро пропустить стрелков через свои шеренги, если нападет конница!

Она таки нагрянула. Окрыленные легкой победой, французские рыцари и конные арбалетчики и лучники решили разобраться сразу со всеми вражескими аркебузирами, поскакали на нас, чтобы отомстить за избиение швейцарцев. Наверное, они видели, что за нами стоят пикинеры, но решили, что справятся и с этой проблемой. Тяжелая конная лава понеслась на нас, набирая скорость.

От этого зрелища даже у меня, повидавшего немало, пробежал холодок по спине. Чтобы отвлечься от неприятных чувств, начал целиться. Жертву выбрал в дорогих вороненых доспехах с золотыми узорами. Такие стоят сотни три дукатов или больше. Не по карману рядовому рыцарю. Голова в шлеме-армэ была наклонена вперед, пуля могла отрикошетить, поэтому прицелился под обрез овального золоченного горжета, прекрасно смотревшегося на фоне черного панциря и заодно создававшего дополнительную защиту. Выстрелил, когда нас разделяли метров сто пятьдесят. Рыцарь, выронив копье и щит, откинулся назад, но не выпал из глубокого седла. Я тут же, раздвигая длинные пики, протиснулся между испанскими пикинерами, и уже за ними остановился, чтобы перезарядить винтовку.

В это время за моей спиной прогрохотали аркебузы. Когда я повернулся, конная лава, словно налетевшая на невидимую стену, резко притормозила. На земле бились раненые лошади, истеричное ржание которых резало уши. Рядом с ними возились на четвереньках люди в тяжелых доспехах, пытаясь не попасть под копыта скакавших следом. При этом задние напирали, сбивая и затаптывая их. Атака с разгона не получилась, а на малой скорости налетать на пики, жертвовать дорогим конем смысла не имело, потому что строй не прорвешь. Конная лава замерла, не зная, что делать.

Я зарядил винтовку и поверх голов испанских пикинеров и спрятавшихся за ними аркебузиров застрелил одного за другим еще двух рыцарей в дорогих доспехах. Меня поддержали остальные стрелки, окончательно отбив желание нападать на нас. Французская тяжелая конница, оставив на поле боя десятки трупов и лошадей без всадников, поскакала в сторону своего лагеря. Уцелевшие рыцари без страха и упрека драпали резвее швейцарских пехотинцев. Только один задержался, пытаясь образумить соратников, но его не слышали или не хотели слышать. Пока я перезаряжал винтовку, он тоже развернулся, но поскакал медленнее остальных. Мол, вы все трусы, а я герой. Моя пуля попала ему в спину — позорная рана для рыцаря. Теперь в герои не попадет. Он удержался в седле, но наклонился вперед, припав к лошадиной шее, чтобы, как я подумал, не получить вторую.

— Наши идут! — радостно прокричал кто-то из аркебузиров, показывая на дорогу ведущую с востока к реке.

Там шагали длинной колонной ландскнехты под командованием Карла де Бурбона, родственника короля Франциска, который отобрал у него наследство жены. Жадность сгубила правителя. В результате получил еще одного влиятельного врага, который перешел на сторону своего тезки, западно-римского императора. Ландскнехты с ходу перестроились в баталии и поперли в сторону мостов.

Там началась паника. Про обоз забыли. Лошадей отправили вплавь. По обоим мостам ломанулись неуправляемой толпой пешие воины, сталкивая соратников в реку. В тяжелых доспехах долго не поплаваешь. Да и вода ледяная, с гор притекла. Предполагаю, что во время переправы погибло больше, чем от пуль аркебузиров. Когда ландскнехты подошли к реке, оба моста через которую были разрушены в последний момент, во вражеском лагере остались только раненые и обоз. Швейцарцев тут же добили, французов оставили на обмен или для получения выкупа. После чего начали сбор и дележ трофеев. Кто вступает в бой последним, тот получает больше всех.

27

В сражении у реки Сезия был ранен пулей в грудь главнокомандующий франко-швейцарской армией адмирал Гийом де Бонниве и в спину — Пьер де Баярд. Первого успели перевезти на западный берег и потом вылечить, а второй попросил оставить его под деревом на восточном, чтобы умер на поле боя. С раной в спину трудно слыть героем без страха и упрека. Все точно знали, кто именно подстрелил обоих. Я теперь по знаменитости уступаю в обеих воюющих армиях только Джованни ди Медичи, которого объявили главным автором победы в этом сражении. Или он мне — кто знает⁈ Допустим, Шарль де Ланнуа ценил меня больше, о чем и заявил своей свите, когда мы пересеклись во время перехода.

Имперская армия, преследуя отступающих французов, вторглась в Прованс, всего лет сорок назад ставший французским. Сопротивление нам никто не оказывал, маленькие городки сдавались без боя. Населению было плевать, кому подчиняться, лишь бы не грабили. Только в Тулоне и Марселе заперлись большие гарнизоны, которые прикрывали с моря французский и генуэзский флоты. Мы собирались осадить и захватить оба, но большая часть тяжелой артиллерии, которую везли по морю на галерах, досталась французам. Они бы получили всю, если бы не вторая рота Черной банды.

Чтобы не сильно обременять аборигенов, имперская армия двигалась несколькими колоннами. Моей роте выпала доля идти по берегу моря. Мне такой маршрут больше нравился. Каждому мелкому населенному пункту на нашем пути предлагали на выбор сдаться и выдать баранов, коз, вяленую рыбу, зерно и вино пропорционально количеству живущих в нем или оказать сопротивление и потерять всё, включая жизнь. Второй вариант смог позволить себе только замок Брегансон, расположенный на скалистом острове, отделенном от материка узким проливом. Неподалеку от него и случилось морское сражение. Спрятавшиеся за островом военные галеры французов напали на неаполитанские, которые везли нашу тяжелую артиллерию.

Мы это время были в деревне западнее, ждали, когда крестьяне, кривясь и стеная от жадности, отдадут нам провиант, чтобы мы не взяли его сами в большем количестве. День был жаркий и безветренный. Сильно пахло сухими водорослями. Я сидел в тени платана, лениво наблюдая, как мои подчиненные спорят с крестьянами, которые стараются недодать. В это время и донеслись с моря звуки выстрелов из фальконетов. Прихватив винтовку, я пешком отправился посмотреть, что там происходит. Следом за мной отправилась и большая часть роты.

Неаполитанских галер было пять, а французских четыре. Простая арифметика войны подсказывала, что первые должны вломить вторым, но у высшей математики боевых действий свои правила. Какое-то число она, благодаря боевому духу, умножает на два или больше, а какое-то — на ноль. Вместо того, чтобы напасть на французов, две передние неаполитанские галеры рванули к берегу. Гребли так слажено, красиво, как могут только удирающие трусы. Я приказал одному подчиненному позвать остальных аркебузиров, а с теми, что пришли со мной, спустился ближе к тому месту, где должны были пристать перепуганные галеры. Берег был покатый и густо заросший деревьями и кустами. Стрелки рассредоточились влево и вправо от меня, приготовились к бою. Сколько мы таких засад уже организовывали, не сосчитать. Каждый четко знает, что надо делать, и, что важнее, чего не надо.

Обе неаполитанские галеры с разгона выскочили носами на песчаный берег. Тут же, до того, как установили сходню, члены экипажа с баулами в руках начали спрыгивать кто на сушу, кто в воду и улепетывать в нашу сторону. Завидев в кустах кого-то из моих подчиненных, шарахнулись вправо.

— Бегите дальше, трусы, не мешайте нам! — крикнул я на испанском языке.

Меня услышали и даже поняли. Миновав аркебузиров, многие остановились. Может, из любопытства, может, поверили в нас. Топать отсюда до Неаполя пешком по суше да еще и по враждебной территории — то еще удовольствие с непредсказуемым финалом. Скорее, первое, потому что напряженно следили за тем, что происходит в море с тремя другими неаполитанскими галерами, которые взяли на абордаж три французские, каждая по одной.

Четвертая подошла к нам минут через пять. К берегу приткнулась осторожно. С носа спустили сходню, по которой сбежали арбалетчики, алебардисты и, наверное, фальконетчики и неторопливо направились к, как они считают, призовым судам. Первым шагал рослый молодец в вороненом латном доспехе, но без шлема, вооруженный только мечом. Его темно-каштановые, вьющиеся волосы были длиной до плеч. Длинные усы под немалым носом с горбинкой торчали параллельно земле. Щеки и подбородок покрыты многодневной щетиной. Наверное, чтобы казаться старше, потому что на вид ему лет восемнадцать. Моя пуля попала ему в правый глаз, ближний, прошла насквозь и не смертельно поразила шагавшего левее и чуть позади арбалетчика, судя по тому, как тот громко вскрикнул, отпрыгнув, словно это рыцарь ширнул его чем-то острым.

Следом загрохотали аркебузы моих подчиненных, выкосив почти всех французов, спустившихся на берег. Я перезарядил винтовку и убил капитана французской галеры, который, стоя на корме возле шатра из желтовато-белой ткани истерично орал гребцам, чтобы гребли, стягивали ее нос с суши. Сидела крепко, так что без помощи с берега все равно ничего бы не получилось. Еще какой-то тип в хауберке и шлеме саладе без забрала поднялся на полуют, наверное, чтобы покомандовать, получил свои сколько-то там грамм свинца и завалился рядом. Больше никто не решился выбраться из трюма.

Я приказал своим подчиненным не высовываться. Надеялся, что подплывут и другие французские галеры, чтобы помочь отбуксировать две захваченные их соратниками. Не тут-то было. Все три, имея мористее по захваченному призу, пошли на юго-запад, огибая выдавшийся далеко в море полуостров, в сторону Тулона или даже Марселя. Каждый отвечает за свою добычу. Я согласился с ними и отдал команду собирать трофеи.

28

Возле Марселя был оставлен большой отряд с тяжелыми пушками якобы осаждать город. Без морской блокады это было равносильно переноске воды в сите. Главные силы пошли дальше, к городу Экс, который сейчас столица Прованса. Передовые подразделения прибыли туда седьмого августа. Городские власти сдали им город без боя. На следующий день прискакал Карл де Бурбон со свитой и назначил себя графом Прованса.

После чего армия потопала в обратном направлении. Вернулись к Марселю тринадцатого августа. Долго обустраивались, словно прибыли на курорт отдохнуть. Только через шесть дней заработала тяжелая артиллерия. К тому времени в город по морю прибыл отряд из двухсот рыцарей и трех тысяч пехотинцев, в основном арбалетчиков. Я не позавидовал тем, кому придется штурмовать Марсель.

К счастью, не нам. Денег в имперской казне не было, платить нам отказывались, отношения у Джованни ди Медичи с Шарлем де Ланнуа сложились хуже некуда, поэтому кондотту с Черной бандой расторгли по обоюдному согласию. Мы неторопливо поскакали на Апеннинский полуостров. Впереди были холода, которые лучше пересидеть подальше от войны. Когда появится новая работа и появится ли вообще, никто не знал, поэтому по пути наш отряд таял. Кто-то поехал зимовать в Милан, кто-то, как я — в Венецию, кто-то — во Флоренцию, кто-то вместе с капитаном — в Рим.

Я был уверен, что придется сидеть без дела до весны, когда, если не подвернется ничего лучше, можно будет наняться на торговый морской караван. Заработанное за время кондотты разместил на полгода у Габриеля Бальди, который, как мне показалось, был огорчен, что я остался жив. Покойникам, не имеющим родственников, указанных в договоре, вклады не возвращают и проценты не платят. У Люции Фарины постояльцев не было, поэтому с удовольствием сдала комнату нам с Гансом Леммелем и Галкой. Потянулись скучные дни, в которые вносили небольшое разнообразие охота и рыбалка.

Я не успел втянуться в эту рутину, потому что меня нашел, а я перед отъездом из армии предупредил, где буду зимовать, гонец от главнокомандующего Шарля де Ланнуа, предложившего именно мне нанять отряд аркебузиров и подписать кондотту с ним. Пообещал аванс в размере двухмесячного жалованья. Я поговорил с ландскнехтами, приехавшими со мной в Венецию. Решили, что мы всё-таки псы войны, которым следует зарабатывать, воюя, а не транжирить деньги, бездельничая. Тем более, что у кое-кого они быстро подходили к концу. Только договоримся с Шарлем де Ланнуа о возможности расторгнуть кондотту, если Джованни ди Медичи будет собирать Черную банду.

Гонец рассказал нам, что осада Марселя провалилась. Самозваный граф Прованса оказался тем еще полководцем. Увеселения занимали его больше, чем война. Время от времени, видимо, чисто от скуки, устраивал бомбардировку города и посылал воинов на штурм. Осажденные легко отбивали атаку и надолго — желание ее повторять. В то же время часть армии под командованием Фернандо ди Авалоса смогла дожать Тулон и перекинуть свои тяжелые пушки под Марсель, но было уже поздно. К городу приближалась большая французская армия под командованием самого короля Франциска. В последних числах сентября имперская армия потопала, считай ни с чем, на Апеннинский полуостров. Следом за ней в Ломбардию вторглись враги.

Сто шестьдесят миль до Милана мы одолели за шесть дней. По пути я отправлял через купцов и путешественников послания ландскнехтам из моей роты, осевшим на зиму в разных городах. Если передадут, получат от адресата монетку, соразмерную радости, какую вызовут у него.

Несмотря на приближение французской армии, в Милане словно бы разлили патоку: все счастливы и спокойны. Шарль де Ланнуа принял меня в так называемом Королевском дворце. На самом деле в здании, частично разрушенном, чтобы хватило места для постройки рядом огромного собора Девы Марии из белого мрамора в нетипичном для Апеннинского полуострова стиле готика, в который добавили немного ренессанса, размещались второстепенные административные учреждения города. Главные были в новой ратуше, которая называлась Дворцом Разума и располагалась на Купеческой площади, сейчас центральной. У меня с двухтысячного года, когда впервые попал в Италию, слово «разум» и граждане этой страны кажутся несоединимыми. Процесс их расхождения начался еще при римлянах, когда те захватили всю ойкумену и зажрались.

— Сколько сможешь набрать аркебузиров? — первым делом спросил главнокомандующий.

— Постараюсь всю свою роту, сотни три, — ответил я.

— Мало! Надо больше! — с несвойственной фламандцам эмоциональностью молвил он. — Набирай не только конных, но и пеших. Придется сидеть в осаде, а там лошади не нужны.

— Думаешь, французы осадят Милан? — поинтересовался я.

— Только не Милан. Мы оставим этот город. Появились случаи заболевания чумой да и население в нем ненадежное, — сообщил он.

— Хорошо, наберу, сколько смогу, — согласился я.

— Тогда и подпишем кондотту, — пообещал Шарль де Ланнуа. — Пока размещай своих людей во дворце Сфорца. Там есть казарма на две тысячи человек. Я прикажу, чтобы вам выдавали довольствие.

Замок Сфорца, башни которого были похожи на кремлевские, находился в неприглядном виде. Им редко пользовались, потому что три года назад в одну из башен, в которой был пороховой склад, попала молния. С тех пор хотя бы крупица замка есть в каждом дворе города. Недавно в сохранившихся помещениях сделали генеральную уборку и поставили двухъярусные сплошные нары в три ряда, застеленные свежей соломой, еще пахнущей летом. Лишь малая часть первого была занята сотней неаполитанских арбалетчиков, служивших ранее на военных галерах. Им, кстати, платят по пять флоринов, как и аркебузирам. Я приказал своим людям располагаться в третьем ряду, подальше от них, чтобы меньше было стычек. Сейчас нас втрое меньше, и неаполитанцы могут воспользоваться этим, а потом станет больше, и им все припомнят. Чтобы это не случилось, я предупредил командира сотни, что скоро прибудет пополнение.

29

Как и сказал главнокомандующий Шарль де Ланнуа, Милан защищать не стали. Имперская армия оттянулась на юг. Главные силы ушли в Лоди. В этом городе после изгнания французов из Ломбардии провели чистку, рассчитались за убийство второй роты Черной банды. С тех пор там живут только лояльные Священной Римской империи. Несколько отрядов были распределены по другим городам. Мой в количестве трехсот тридцати шести человек был отправлен в Павию. Я вез в дубовом сундуке с внутренним замком и бронзовыми углами и рукояткой четыре тысячи двести золотых флоринов — жалованье моим подчиненным за два месяца вперед, которое должен выдать только по истечению всего срока. Все аркебузиры это знают и охраняют сундук и заодно меня, как зеницу ока. Двадцать процентов от этой суммы принадлежат кондотьеру, то есть мне. Оказывается, это очень выгодный бизнес, если, конечно, рассчитаются, что случается редко. Именно поэтому тем, кто очень нужен, как ранее швейцарцам, а теперь вот аркебузирам, платят вперед.

Павия — средний по местным меркам город на берегу реки Тичино, бывшая столица лангобардов. Стены разной высоты, от четырех метров вдоль берега реки до восьми с противоположной стороны. Через реку перекинут крытый каменный мост из семи арок. По обе стороны его по четырехугольной башне высотой метров двенадцать. Дома в городе каменные, улицы мощеные. Много цветов. Ритм жизни медленный, провинциальный. Вся лишняя энергия уходит на болтовню. Вести разговор из окна в окно через улицу — в порядке вещей. Могут подключиться все желающие, если способны вставить хоть слово в беспрерывный и бесконечный словесный понос.

Командует гарнизоном Павии испанец, точнее, наваррец, Антонио ди Лейва. Ему сорок четыре года, из которых половину провел на войне. Короткие черные волосы толстые, как проволока. Лоб невысокий. Лицо узкое костистое с выдающимся во всех смыслах, тонким, загнутым, орлиным носом. Короткая шкиперская бородка по краю челюсти и сросшиеся с ней тонкие усы, в которых уже появилась седина. Верхняя губа настолько тонкая, что почти незаметна, а нижняя сочнее и кажется чужеродной. На Апеннинском полуострове находится давно, однако все еще говорит на итальянском, как и на испанском, с заметным наваррским акцентом, который еще называется баскским, а во времена римлян был васконским. Мы с ним быстро нашли общий язык во всех смыслах слова.

— Откуда ты знаешь его? — спросил Антонио ди Лейва.

— Служанка была родом из Доностии. Приплыла к нам с мужем-моряком. Он умер от чумы, а она так и осталась в Ливонии, — соврал я.

Доностия — это на языке басков город Сан-Себастьян.

— А меня судьба закинула в Неаполь — и так и остался здесь. В последнее время даже родные горы перестали сниться, — признался он.

— В Неаполе тоже красивые места, — сказал я в утешение.

Нас распределили по домам местных жителей. Я разделил подчиненных на четыре отряда для защиты с четырех сторон света: по сотне от атак с суши и тридцать шесть человек — на южные, приречные куртины и башни. Возле своих позиций они и поселились. Меня со слугой и собакой приютил местный производитель шелковых тканей Мартин Романо (Римлянин), живший в большом трехэтажном палаццо рядом с центральной площадью и недостроенным Дуомо, как на Апеннинском полуострове называют кафедральные соборы. Мне выделили на втором этаже большую комнату с двумя застекленными, арочными окнами и камином. Ганса Леммеля пристроили к слугам на третьем, а Галка стала королевой двора, который охраняли три мощных кобеля породы кане-корсо. С утра до вечера они теперь ходили за ней и по очереди совали носы под хвост или пытались запрыгнуть. Галка, как порядочная сука, покусывала их за несвоевременные приставания. Питался я в большой столовой за длинным овальным столом вместе с хозяевами и их двумя младшими сыновьями. Старшие живут отдельно. Мы с главой семьи сидели на одном конце, а синьора Роза-Клара с сыновьями — на другом. Повар у них был отменный, и мы с Гансом Леммелем и Галкой начали стремительно толстеть. Впрочем, наша дама округлилась по другой причине: с ней пошутили, а она надулась. Единственным недостатком этого жилья были строительные работы в храме, которые не прекращались всю осаду. Частично его компенсировала уже завершенная башня-колокольня, которая метров на пятнадцать ниже кремонской, но с нее тоже видно далеко. Именно звонарь первым сообщил двадцать четвертого октября о приближении вражеской армии.

Мы были уверены, что французы сперва пойдут на Лоди, чтобы разбить главные силы имперской армии. Надеялись, что пересидим без напрягов зиму в хороших условиях и на приличном жалованье. Пришлось срочно закатывать губы и готовиться к бою. Враги пришли с двумя десятками тяжелых пушек и мортир и полусотней фальконетов. Лагерь французы разбили севернее города в большом охотничьем лесопарке Мирабелло, огороженном каменной стеной пятиметровой высоты. Там были кавалерия, арбалетчики, артиллеристы и обоз. Орудия после сооружения земляных укреплений перетащили ближе к городским стенам. Восточнее Павии, в районе пяти аббатств, стояли наемники-швейцарцы, западнее и южнее — немецкие ландскнехты на службе у французов. Их былов несколько раз больше, чем девятитысячный гарнизон города плюс ополчение. Нам помогали крепостные стены, не самые высокие и крепкие, внушительные запасы провианта и пороха и мерзкая погода. Дожди лили часто, превращая окрестности в непроходимые болота. Из-за них французы долго возились с насыпкой земляных брустверов возле Павии.

Обстрелы начались через неделю. Когда не было дождя, французы заряжали свои тяжелые пушки и шмаляли по стенам или с помощью мортир закидывали в город закругленные каменюки разного веса, которые попадали по жилым домам, убивая мирных жителей. После каждого «удачного» выстрела ополчение пополнялось желающими отомстить.

В середине ноября французский отряд в полторы тысячи человек после нескольких часов обстрела из пушек и атак склонил гарнизон башни на противоположном конце моста к сдаче. Там отбивалось всего сорок испанцев. К моменту сдачи выйти сами смогли только девять. Командир французского отряда Анн де Монморанси приказал повесить их для устрашения горожан. Результат был прямо противоположным. Вечером прибыл гонец от короля Франциска с извинениями за действия его подданного, но горожане со стен прокричали ему и его правителю самые искренние и сердечные проклятия.

Двадцатого ноября ближе к вечеру пушки все-таки проломили восточную стену в двух местах. Предвидя это, гарнизон вместе с горожанами успел вырыть ров и насыпать вал на улице, идущей вдоль этих куртин. В домах возле нее я с утра разместил у окон вторых этажей самых толковых аркебузиров в помощь выстроившимся на валу ландскнехтам-пикинерам, а с другими устроился в башнях. Я сидел на третьем ярусе возле бойницы, расширявшейся наружу. В нее задувал сырой холодный ветер, из-за которого у меня слезились глаза, постоянно вытирал их тыльной стороной ладони. Непростительный недостаток для снайпера.

На штурм пошли рассыпным строем швейцарцы, вооруженные короткими, трехметровыми пиками и алебардами и французские арбалетчики. Всего тысячи три. Они долго месили грязь, чтобы добраться до внешнего рва, засыпанного обломками крепостной стены. Атакой командовала какая-то важная птица в вороненых доспехах на белом дестриэ. Забрало армэ поднято, но слезящимися глазами лицо не разглядишь, только светлый овал. Все равно никто из моих подчиненных не увидит, куда именно я попал, так что выстрелил внутрь шлема. Рыцарь, не дернувшись, продолжил медленно ехать вперед. Я решил, что промазал, перезарядил винтовку и собрался было выстрелить еще раз, но наездник вдруг завалился влево и повис головой вниз и пузом кверху, потому что правая нога застряла в стремени. Конь встал и оглянулся, пытаясь понять, какой маневр выполняет его хозяин. В башнях и на валу внутри города раздались восторженные крики. Хорошее начало боя, символичное.

Я завалил пару швейцарцев, которых счел командирами, но остальные продолжали, переставляя вязнущие в грязи ноги, двигаться вперед. Мне пришлось поменять позицию, перейти к боковой амбразуре. Там я отдал нагревшуюся винтовку слуге Гансу Леммелю и взял у него лук, приготовленный к бою, и три колчана стрел. Теперь стрелять пришлось стоя, потому что цели были рядом с башней. Зато бил сверху в головы, выбирая не защищенные металлическим шлемом, а таких было намного больше. Количество убитых сразу подросло. Если не шибко выцеливать, я могу выпустить до двадцати стрел в минуту. Сейчас был именно такой случай, когда можно просто бить в толпу. Даже если не попаду в голову, стрела найдет, во что воткнуться. Три колчана улетели во всех смыслах слова за несколько минут.

Настырные швейцарцы все-таки взобрались на обломки разрушенной стены. Наверное, считали, что дальше будет легче. Там их и поджидал сюрприз — глубокий ров шириной метра три, за которым был вал с ландскнехтами, вооруженными длинными пиками. Вдобавок по ним долбанули из аркебуз со вторых этажей домов. Хватило одного залпа, чтобы уцелевшие ломанулись в обратном направлении. Убегали намного резвее, чем наступали. Такое впечатление, что грязь успела подсохнуть.

Десятка два ландскнехтов выбрались на развалины куртины и дальше, чтобы добить раненых врагов и собрать трофеи. Действовали избирательно: арбалетчиков просто убивали одним ударом, а вот над швейцарцами измывались подолгу и с радостными криками. Чуть ли не ритуальные пляски исполняли на трупе врага. Мне стало понятно, почему даже в двадцатом веке швейцарцы, как по мне, та же немчура голимая, недолюбливали своих северных соседей.

Я отправил Ганса Леммеля собирать стрелы. Он тоже немец, поэтому не удержался и несколько раз ткнул выдернутой из тела стрелой в глаз швейцарцу, который притворялся мертвым. В башню вернулся с таким видом, словно наконец-то познал женщину. Ландскнехты отдали ему коня, доспехи и оружие убитого рыцаря, поэтому я отправил слугу с трофеями домой. Заодно отмоет стрелы от крови. Высушим их, закрепив между клинышками, чтобы не согнулись. Все равно нападать во второй раз враги не отваживались.

После полудня пришли парламентеры и попросили разрешения забрать трупы погибших. Само собой, им разрешили. Даже выкинули за пределы внешнего рва тех, кто валялся на обломках разрушенных куртин. В первую очередь враги увезли на отдельной телеге важную птицу, которая в грязном нижнем белье смотрелась не ярче обычного арбалетчика. Я так и не узнал, кто это был. Кстати, мне показалось, что его смерть была воспринята швейцарцами, как благо. Есть такие командиры, которых мертвыми ценят больше, чем живыми.

30

Я не придал особого значения смерти в сентябре прошлого года Андриана, Папы Римского. Считаю, что история делает личность, а не наоборот. Просто бывают случаи, когда человек попал в нужное время в нужное место и накосячил так, что потомки веками расхлебывают. В ноябре анклав избрал Джулио ди Медичи, генерал-капитана Флоренции, новым Папой Римским, который принял имя Климент. Он сперва попробовал помирить короля Франции и правителя Священной Римской империи, направить объединенные силы против тюрок-османов, которые напирали на католическую Венгрию. Узнав, что Франциск ведет переговоры с мусульманами о совместном нападении на своего врага, новый Папа Римский поддержал императора. Когда французы захватили Милан и осадили Павию, решил, что может оказаться на стороне проигравших, и в декабре тайно провел переговоры с их королем. Что ему предложили за переход на сторону добра, не знаю. Зато до нас дошла новость, что Климент, дальний родственник Джованни ди Медичи, пообещал кондотьеру вернуть владения его матери — города Имолу и Форли — и заплатить долги, набежавшие Черной банде при его предшественниках, если тот будет воевать на стороне французов.

Вот тут-то и начались брожения в моем отряде. Основу его составляли те, кто три с половиной года назад начинал в Черной банде. Кто-то пустил слух, что Джованни ди Медичи собирается вернуть долги им, а это немалые деньги. Вдобавок закончились два месяца, за которые нам заплатили авансом, и новые платежи не предвиделись, потому что даже пытаться провезти деньги в осажденный город никто не будет. К тому же, в кондотте был пункт, что мы может расстаться с нанимателем, если позовет Джованни ди Медичи. Никто не сомневался, что французы разрешат нам выйти из Павии, чтобы присоединиться к ним в составе Черной банды. Другое дело, позволит ли это Антонио ди Лейва? Ему выгоднее перебить нас. Заодно получит три сотни аркебуз и боеприпасы к ним и вооружит городских ополченцев. На довольно бурной сходке, устроенной на строительной площадке Дуомо, верх взяли тупые горлопаны, уже подсчитывавшие папские флорины в своих кошельках, которые слушать меня не захотели, потребовали, чтобы срочно порешал вопрос с комендантом Павии.

Наверняка у Антонио ди Лейва были осведомители во всех отрядах, в том числе и моем, поэтому встретил меня насупленным, готовым к резкому разговору. У него очень сложная ситуация. С одной стороны вроде бы все более-менее хорошо. Запасов провианта и пороха в городе на несколько месяцев, а у врагов нехватка всего, особенно сухого пороха, из-за чего перестали обстреливать нас. Штурмовать город не собираются, надеются взять измором. Французы попробовали отвести реку Тичино от Павии, но после сильного дождя насыпанную ими дамбу смыло. С неделю назад их армию покинули пять тысяч швейцарцев. Ландскнехты, шедшие через их земли наниматься в имперскую армию, здорово поживились и побеспредельничали, разграбив по пути деревни и села. С другой стороны бо́льшую часть гарнизона составляли наемники. Если моему отряду заплатили за два месяца, то остальные пока не получили ничего, и по этому поводу ропот был всё громче. На это накладывалась боязнь ландскнехтов попасть в плен. Они прекрасно знали, что будут отданы на расправу швейцарцам. Поэтому в последнее время все чаще были случаи дезертирства. Небольшие группы спускались ночью со стен и уходили на запад, где был лагерь их коллег-соплеменников, к которым и присоединялись или направлялись в Лоди, к основным имперским силам. Французы наверняка знали об этом и не мешали.

— Я останусь в городе до конца осады, но за весь свой отряд не ручаюсь. Мои приказы их не удержат. Сам знаешь, у ландскнехтов всего один командир — деньги. Будешь платить им — будут воевать, не будешь — разбегутся, — начал я разговор с главного.

— Я был бы рад заплатить им, но денег нет совсем! — с отчаяньем молвил он.

— Найди, — посоветовал я.

— Где⁈ Ограбить горожан, которые помогают нам защищаться⁈– иронично задал он вопрос.

— Есть среди них те, кто не помогает — священники, — подсказал я. — Понимаю, что тебе, как ревностному христианину, будет тяжело это слышать и уж тем более делать, но если изъять церковную утварь и заплатить ею ландскнехтам, они будут стоять насмерть.

— Ты предлагаешь заплатить священными сосудами⁈ — пораженный моим богохульством, воскликнул Антонио ди Лейва, перекрестившись, будто предложение исходило от дьявола.

— Не совсем так, — сказал я. — Ты отдашь их в залог будущей оплаты. Когда осада будет снята, рассчитаетесь с ландскнехтами, и они вернут священные сосуды в храмы.

— Церковь не согласится на это, — уверенно произнес он.

— Куда она денется⁈ — возразил я. — Если в город ворвутся ландскнехты-лютеране, они не только заберут всё ценное, но еще и перебьют всех священников, которых считают еретиками.

— Это лютеране еретики! — возмутился комендант.

— Полностью согласен с тобой, — соврал я, — но споры на эту тему пусть ведут богословы, а нам надо выдержать осаду. Так что собирай священников и ставь их перед неприятным выбором: или на время пожертвуют частью, или навсегда потеряют всё, в том числе жизни.

— Черт побери! — отчаянно воскликнул Антонио ди Лейва. — Понимаю, что это единственный выход, но не могу заставить себя сделать это!

— А придется, — спокойно молвил я. — Могу проводить тебя до Дуомо. Поговори с викарием Джироламо дела Порта.

Епископом Павии сейчас числится Антонио Чокки дель Монто, который живет в Риме, потому что является еще и кардиналом. Здесь его заменяет викарий. Не знаю, что и как Антонио ди Лейва сказал павийским священникам, мы с ним больше никогда не говорили на эту тему, но они приняли предложение. На следующий день ландскнехтам в залог выплаты жалованья за отслуженное ранее были выданы серебряные предметы культа по весу. Если прослужат два месяца, получат еще. Это сразу погасило брожение в среде наемников. Хотя мои подчиненные не получили пока ничего, потому что не набежало два месяца, в Черную банду вернулись, сбежав ночью, всего одиннадцать человек. Остальные решили, что лучше серебряные сосуды в руке, чем папское обещание заплатить золотыми флоринами.

По большому счету они не ошиблись. Вскоре возле Павии появилась Черная банда под командованием Джованни ди Медичи. Она привела обоз из Рима с продовольствием и сухим порохом и расположилась западнее города рядом с другими ландскнехтами. Кто-то из моих подчиненных, как предполагаю, не один, смотался ночью к ним в гости и по возвращению рассказал, что там и как. Главных новостей было две: обещанного погашения долгов пока не было, но Черная банда устроила засаду возле Фьоренцуолы и разгромила отряд имперцев, взяв хорошие трофеи. Джованни ди Медичи знал, что в Павии держат оборону бывшие его подчиненные, но отнесся к этому спокойно. Договор с ним мы не нарушали, а ландскнехт сам решает, кому служить. Я передал ему, что после окончания осады присоединимся к Черной банде. Он сказал, что примет нас с удовольствием. Этот ответ очень понравился моему отряду. До нас уже дошло известие (Антонио ди Лейва позаботился), что к имперцам присоединились пятнадцать тысяч ландскнехтов под командованием самого Георга фон Фрундсберга, легендарного кондотьера по прозвищу Отец ландскнехтов. Это они по пути сюда ограбили швейцарцев. Значит, скоро будет генеральное сражение, которое и решит судьбу Павии.