17

Французская армия отступила на территорию Венецианской республики. Деморализованные швейцарцы на третий день отправились домой, малость не дослужив. Поскольку до завершения их контракта сражений не предполагалось, виконт Одо де Фуа не возражал. Еще через день ушли венецианцы, понявшие вдруг, что французы не так сильны, как раньше, а воевать на стороне слабаков глупо. Лучше договориться с императором Карлом о мирном сосуществовании. Доведя остатки армии до Кремоны, виконт Одо де Фуа поручил ее своему брату Тома, поскакал в Лион с докладом королю Франциску, что всё пропало.

Не знаю, пожаловались ли на нас горожане, или новому главнокомандующему не нравилась Черная банда, или только ее командир, но нам было объявлено, что денег нет и не предвидятся в ближайшее время, так что можем катиться на все четыре стороны. Когда появятся, нам заплатят за прослуженный месяц и опять наймут. Кондотьер Джованни ди Медичи собрал нас на лугу за городом (в Кремону нас не впускали) и объявил эту новость перед строем. Мы догадывались, что к этому идет, поэтому не удивились, и захватили трофеи во время сражения, которые в разы перекрывали неполученное жалованье, поэтому особо не возмущались.

— Как только я найду богатого и честного нанимателя, кину клич. Сразу приезжайте, приму всех с радостью, — закончил речь капитан.

Мы, шесть человек, прибывших вместе на Апеннинский полуостров, сели кривым кругом на землю в тени под старым каштаном, выпили по чаше вина, купленного у местного торговца, и начали решать, чем заняться дальше. Выбор был невелик: податься на службу к имперцам, у которых командовал ландскнехтами Георг фон Фрундсберг, недолюбливавший Черную банду, или наняться охранниками к какому-нибудь купцу. В первом случае трудно будет свалить, если позовет Джованни ди Медичи, платят с задержками и с трофеями негусто. К тому же, неизвестно, продолжится война или нет? У французов дела настолько плохи, что пора мир заключать. Во втором случае свалить будет легко, но жалованье меньше и постоянно надо искать следующего нанимателя.

— Венеция рядом. Там можно наняться охранниками на галеру до конца сезона. Служба не тяжелая: ночью в карауле, днем отсыпаешься. Кормят там хорошо, каждый день дают вино. Можно везти свой товар оговоренного веса и зарабатывать на нем, — подсказал я. — Если не найдем место, наймемся к сухопутному купцу.

Соратники переглянулись и зависли, размышляя. Мне показалось, что слышу скрип их заржавевших извилин. Интересно, как давно ими пользовались в последний раз⁈

— Если попадем в плен к сарацинам, сгнием гребцами, — высказал опасение Георг Бирхалс.

— У венецианцев с ними мир да торговля, — проинформировал я. — Поймем, что грядет война, уволимся с галеры и наймемся в их армию.

Больше ни у кого не нашлось возражений. Утром мы двинулись в путь. К нам примкнули еще с сотню ландскнехтов, которые решили вернуться домой в германские княжества и там подождать новой войны. В основном это были, так сказать, рассудительные, если к ландскнехтам можно прилепить это слово без клея, которые пропивали не все деньги, а откладывали часть в кубышку.

До Венеции добрались быстрым конным маршем на пятый день, одолев более ста тридцати миль. Я ехал на новом гнедом жеребце, предыдущего хозяина которого убил во время сражения. При разделе я сказал, что хочу получить его, несмотря на то, что моя доля была меньше — и никто не стал возражать. Вороного дестриэ, как я и предполагал, забрал Джованни ди Медичи, а остальное, что полагалось ему, подарил нам. Именно благодаря мне, все стали чуточку богаче и учли это. Остановились на материке в деревне Мальгера, расположенной на берегу канала, где были таможенные склады. Именно сюда прибывали сухопутные караваны. После уплаты пошлины товары перегружались в гондолы или баржи и отправлялись в город. В будущем здесь построят торговый порт Венеции для судов с большой осадкой, который назовут Маргера. Тот постоялый двор, в котором мы останавливались в прошлый раз, был забит, поэтому переночевали в другом, подороже.

На этот раз искать работодателя отправился я. Сам когда-то нанимал людей, не позабыв, где именно. Утром поплыл туда на гондоле, перевозившей товар — тюки шерсти, доставленной купеческим караваном со склонов Альп. В Венеции из нее изготовят великолепные ткани, которые отправят, в том числе, и в обратном направлении. Сейчас столица республики является одним из главных поставщиков люксовых товаров по всему миру.

Контора, в которой формируются караваны купеческих галер, находится неподалеку от площади святого Марка. Впрочем, в маленькой Венеции всё находится рядом с этой площадью. На галерее возле входа в нее, как обычно, сидели на коротких, трехместных, мраморных скамьях или стояли рядом небольшими группами купцы, судовладельцы, ростовщики, пришедшие не только по делу, а немного дальше сидели на одной длинной каменной лавке те, кто искал работу. Раньше я подходил ко вторым, а теперь направился к первым.

Остановившись напротив входа, я похлопал в ладоши, привлекая внимание, и громко задал вопрос:

— Синьоры, никому не нужны шесть или более охранников-аркебузиров, служивших ранее в Черной банде?

Как я и предполагал, предыдущее место службы сразу заинтересовало всех присутствующих. Они уставились на меня, определяя, наверное, насколько мои слова соответствуют действительности. Внешне я похож на ландскнехта, но одет прилично, не конкурирую с попугаем.

— А почему ушли из Черной банды? — спросил пожилой мужчина с немодной, длинной бородой, сидевший на первой лавке справа от входа, что говорило о более высоком статусе, чем у остальных, собравшихся в галерее.

— У французов закончились деньги, а вы не хотите помогать этим неудачникам и правильно делаете. Вот и пришлось кондотьеру Джованни ди Медичи распустить свой отряд на время, — ответил я.

Слушатели закивали головами, соглашаясь, наверное, с моей оценкой французов, а потом принялись высказывать свое мнение о них, такое же невысокое. Только пожилой мужчина спросил, где нас найти, если вдруг потребуемся. Я знал, что охранников на галеры постоянно не хватает, что в первую очередь нанимают земляков, но и ландскнехтами не брезгуют. Уклончивый ответ говорил о том, что по каким-то причинам именно нас брать не хотят. Может быть, из-за того, что из Черной банды. Выяснять бесполезно, правду все равно не скажут.

Я был готов и к такому варианту, поэтому задал другой вопрос:

— Тогда скажите, к кому можно войти в пайщики?

В прошлое пребывание в Венеции я расспросил об этом виде повышения личного благосостояния. Как и раньше, можно было вложиться в товар какого-нибудь судовладельца и получить прибыль, если ничего не случится. Доходы, конечно, сильно просели, не сравнить с теми, что были лет триста назад, но процентов десять-двадцать за рейс набегали, что намного лучше, пусть и опаснее, чем хранить деньги в банке под три-пять процентов. Кстати, вывески банков в центре города чуть ли не на каждом доме.

— Пай сто золотых дукатов, тебе не по карману, — со скрытой издевкой произнес мой собеседник и погладил свою длинную бороду, словно это именно она подсказала ему такие умные слова.

Остальные заулыбались, оценивая юмор.

Я скорчил расстроенную физиономию и произнес:

— Жаль! — а потом продолжил с явной издевкой: — Собирался вложить сотен пять, но иметь дело с мелкими торговцами не хочу.

Своих у меня накопилось две с половиной сотни. Еще столько же или даже больше могли бы вложить мои соратники. Я им рассказал, как можно зарабатывать, не напрягаясь, сильно заинтересовались.

После моих слов все присутствующие в галерее резко приняли стойку охотничьей собаки, почуявшей дичь, и на меня со всех сторон посыпались предложения вложиться в товар, который повезет именно его галера.

— Подождите, не все сразу! — шутливо взмолился я. — Меня интересуют только те судовладельцы, которые наймут мой отряд для охраны. Я хочу контролировать, как будут распоряжаться моими деньгами.

Большая часть тут же отвалила. Остались двое из каравана, формировавшегося на Стамбул. Каждый согласился нанять шесть охранников, если будет вклад в пятьсот золотых дукатов. Платить будут по четыре дуката каждому и разрешат перевозить по двадцать фунтов товара. Мы договорились, что я смотаюсь на постоялый двор, проговорю со своими соратниками, выясню, сколько из них готовы наняться и вложить деньги, после чего встретимся еще раз и заключим договора, если условия устроят обе стороны.

Я нанял лодку, вернулся на постоялый двор. Там уже была движуха. Георг Бирхалс, не сидевший без дела, нашел купца, следовавшего в Линц, лет тридцать назад побывавший недолго столицей Священной Римской империи. Оплата по прибытию из расчета три дуката в месяц. Возможна еще одна ходка в Венецию и обратно.

Выслушав, какое предложение нашел я. согласились, что оно интереснее. Вшестером мы запросто набирали пять сотен дукатов. Поскольку можно было наняться еще шестерым, я кинул клич среди прибывших с нами ландскнехтов, людей небедных. В итоге я поплыл на той же лодке в город с предложением нанять на каждую галеру по девять ландскнехтов, которые вместе внесут по семьсот пятьдесят дукатов в товар каждой. Это было даже лучше, чем ожидали купцы, поэтому во второй половине дня были заключены договора найма и выданы расписки на получение паев. Выход каравана в рейс намечался через четыре дня. К тому времени будут докуплены товары и погружены на галеры.

18

Караван состоит из двух военных галер, которые возглавляют и замыкают, и двадцати одной торговой. У первых соотношение длины к ширине, как восемь к одному, у вторых один к шести. И те, и другие принадлежат Венецианской республике. Купцы арендуют их на сезон, оплатив вперед и внеся залог от двухсот до тысячи дукатов в зависимости от водоизмещения, возраста судна и личных связей.

Венецианская большая торговая галера — это вершина развития гребного флота и его финальная стадия. Она чаще идет под парусами, чем на веслах. Длина нашей была почти пятьдесят метров. Осадка в полном грузу два с половиной метра. Берет до пятисот миллиариев (около двухсот тридцати пяти тонн) груза. Две мачты с латинскими парусами, грот и низкая бизань. Фок-мачту убрали, разместив на ее месте площадку для пушек. Есть румпельный руль и вдобавок два рулевых весла по бортам для маневров в узостях. По тридцать банок для гребцов на борт. Стоят под углом к нему. На каждой сидят три гребца, по одному на весло. Ближнего к проходу называют пианеро, среднего — потиччо, у фальшборта — терцикьо. Если смотреть со стороны, то весла как бы разбиты на тройки. Всего должно быть сто восемьдесят гребцов, но у нас не хватает двадцать четыре человека. В Венеции никто не хочет заниматься тяжелым физическим трудом, даже за такую же зарплату, как у охранника. По большей части это жители греческих островов или из центральных регионов северной части Апеннинского полуострова, сбежавшие от войны. На полубаке на платформе с низкой крышей стоит бомбарда калибром дюймов пять, которую обслуживает расчет из четырех человек, на полуюте, прямо в беседке, оттянутой тентом — два трехдюймовых фальконета и на палубу во время боя выносят по паре вертлюжных полуторадюймовок. Артиллеристы получают по шесть дукатов. Мы продешевили, согласившись на четыре. Аркебузиров нанимают за пять. Впрочем, воевать сейчас не с кем. У венецианцев мир с турками, которые извели под корень пиратов в восточной части Средиземного моря. Все, кто хочет жить морским разбоем, что мусульмане, что христиане, перебрались в западную.

Арендатора нашей галеры зовут Анджело Симонелли. Ему немного за сорок. Пузат, криклив и суетлив. Много шума из-за ничего. Кормит сносно, вино выдает среднее. Слугу взять запретил, заявив, что и так мало места. Не соврал. Даже с неполным комплектом гребцов, развернуться негде. Мы, бывшие члены Черной банды, оставили своих слуг, походных жен и лошадей в латифундии на материке неподалеку от Венеции. Поработают до конца навигации на полях и виноградниках. Нам не придется тратить на них деньги, и что-то еще получат.

Караван идет под парусами с попутным северным ветром. Гребцы дрыхнут на своих банках и в проходах между ними. Я лежу в тени на артиллерийской платформе на полубаке. Со стороны кормы она открыта, задувает ветер, а со стороны бака длинная амбразура для стрельбы из бомбарды, которая сейчас закреплена канатами. Рядом лежат мои соратники. Расчет бомбарды на корме играет в кости. Служба у нас не бей лежачего. Раз в три-четыре дня заходим в порт, чтобы пополнить запасы воды и провианта, где и дежурим по ночам.

Предыдущую провели в порту Дураццо, он же Дуррес, двадцать один год назад отбитом турками у Венецианской республики. Несмотря на то, что мы пришли засветло, стража на воротах никого не впускала в город, даже без оружия. Наверное, по договорняку с торговцами-турками, обслуживавшими караван. Впрочем, дело могло быть и в том, как члены экипажей вели себя в городе. Вполне возможно, что вали Дурреса просто оградил жителей от пьяной матросни. Платить втридорога мне не хотелось, поэтому подошел к воротам и поприветствовал стражу на арабском языке.

Это были янычары. У многих славянская внешность. Шлемы кожаные на металлическом каркасе. Доспехи матерчатые. Копья длиной метра два с красной метелкой конских волос ниже тридцатисантиметрового листовидного наконечника и овальные щиты, разрисованные яркими полосами и зигзагами и украшенные птичьими перьями, стояли прислоненными к стене у ворот. На перекинутом через шею коричневом кожаном ремешке, пропущенном под широким черным матерчатым поясом, висел в деревянных ножнах килич — сильно изогнутый ятаган.

— Что тебе надо, гяур? — не ответив на мое приветствие, спросил на скверном итальянском один из них, выглядевший, как болгарин.

— Мой дед раньше жил здесь. Хочу посмотреть его дом. Дед много мне рассказывал о нем, о городе, — соврал я на тюркском языке, судя по удивлению стражников, довольно приличном.

— Откуда знаешь наш язык? — спросил обасурманившийся славянин.

— Кормилица была из вашего народа, — продолжил я гнать пургу.

Мне сразу заулыбались, точно узнали, что состою с ними в кровном родстве.

— Где был дом твоего деда? — спросили меня.

— Возле церкви, которая рядом с рынком, — ответил я.

— Церквей больше нет. Теперь в них мечети, — с важным видом заявил стражник, будто именно он и перестроил все.

— Неужели и рынка нет⁈ — иронично воскликнул я.

Они дружно засмеялись. Рынок может быть вне города, но город без рынка — никак.

— Иди по этой улице до переулка и поверни туда, — показал он налево, — а на следующем туда, — показал направо.

Я поблагодарил их неформальной фразой, как друзей, чем улучшил мнение о себе, и пошел в арочный тоннель в надвратной башне. В нем сильно воняло ослиной мочой, хотя, уверен, ссали там только стражники. Видимо, тоннель упрекал таким образом тех, кто это делал.

На рынке уже не было торговцев, но работали несколько лавок. В одной я купил три горячих бурека — родичей чебуреков, в другой — кунжутную халву. Расплатился папской мелкой серебряной монетой, которая называлась карлито в честь какого-то правителя Карла. Взяли ее без раздумий. Возле церкви, превращенной в мечеть, я увидел двухэтажный дом в венецианском стиле и спросил, кто в нем живет? Оказалось, что мулла. Назвал его стражникам у ворот новым хозяином дома моего деда. Они посочувствовали мне, решив, что я из обедневшей знати, вынужденной зарабатывать на жизнь примерно тем же, что и они.

То, что я запросто сходил в город, не осталось незамеченным членами экипажа галеры. Всем было любопытно, как мне это удалось? Сказал честно, что помогло знание языка. Видимо, эти сведения сегодня добрались до Анджело Симонелли. На полубак притопал его слуга — нескладный мужичонка, глуповатый и бесхребетный, ровесник своего синьора. При этом ходил он, четко припечатывая ступни к палубе, как советский мичман, встретив в коридоре командира корабля. Уже на второй день я с закрытыми глазами мог определить, что приближается именно он.

— Синьор желает поговорить с тобой, — произнес слуга виноватым тоном.

Он всегда передавал приказы таким тоном, будто извинялся, что вынужден побеспокоить.

— Что ему надо? — спросил я, не открывая глаза.

С одной стороны я член экипажа, который обязан беспрекословно подчиняться работодателю, а с другой — представитель пайщиков, внесших семьсот пятьдесят дукатов — примерно двадцать процентов капитала, и мне принадлежит треть этой суммы. За такие деньги в Венеции можно купить домик на окраине.

— Синьор желает узнать, действительно ли ты хорошо говоришь на сарацинском языке? — проинформировал слуга.

— Скажи ему, что даже лучше, чем он думает, — продолжил я стебаться над слугой.

— Тебе придется самому это сделать. Мне не поверит, — продолжил уговаривать он.

Я понял, что от меня не отстанут, отправился на корму.

Полуют представлял собой что-то типа ажурной беседки с решетчатыми верхними частями стенок и крышей, накрытой брезентом, который сейчас подвернут с боков, чтобы ветер обдувал сидевших в ней, а то были бы видны «медальоны» с красно-золотым образом святого Марка. С трех сторон вдоль бортов были приделаны лавки, поднимавшиеся, как в вагоне пассажирского поезда. В центре стоял стол, составленный из двух. Анджело Симонелли сидел за дальним узким концом в компании расположившегося по правую его руку сопракомито (капитана) Луиджи Бьянки (Белый), хотя был черноволос и смуглокож, главными достоинствами которого были немногословность и невозмутимость. В первую и вторую очередь он служил свободными ушами для арендатора галеры и только в третью командовал ею. Оба дули белое вино, наливая его из бронзового кувшина литров на пять, пузатого и низкого, так сказать, с повышенной остойчивостью, в широкие низкие бронзовые чаши с барельефами на внешних стенках в виде вставших на хвост дельфинов. Мне предложили место слева от работодателя. Слуга наполнил третью бронзовую чашу почти до краев и поставил передо мной. Поведение слуги отражает отношение его хозяина к тебе. Значит, меня здесь уважают или надеются, что пьяным буду сговорчивее.

— Это правда, что ты говоришь на языке сарацинов? — спросил Анджело Симонелли.

Для нынешних венецианцев все мусульмане — сарацины.

— У меня кормилица была оттуда и способности к языкам, так что говорю на нескольких восточных, — проинформировал я.

— Насколько хорошо? Сможешь провести переговоры с сарацинскими купцами? — продолжил он допрос.

— Запросто. Могу даже обсудить с ними их героический эпос «Деде Коркут», — похвастался я.

— Мне их сказки ни к чему, — отмахнулся Анджело Симонелли. — Мне надо договориться со стамбульскими купцами напрямую, а не через наших грабителей!

В Венецианской республике сейчас регламентировано почти все и особенно морская торговля, которая пока что главный источник пополнения казны. Поскольку после вмешательства португальцев в торговлю специями и благовониями доходы резко упали, а расходы не собираются, правительство пытается навязать купцам деловые отношения в иностранных портах только через своих чиновников, чтобы снимать сливки. Поскольку венецианцы искренне уверены, что весь мир должен знать итальянский язык, за редчайшим исключением изучать иностранные не спешат. Заграницей живут обособленными колониями и в лучшем случае осваивают набор бытовых фраз.

— Сколько заплатишь мне за это? — спросил я.

— Какая оплата⁈ Ты же пайщик! Тебе это выгодно! — возмущенно воскликнул он.

— Но не так, как всем остальным пайщикам. Придется вам поделиться, если хотите получить больше, — возразил я.

Анджело Симонелли засопел обиженно, а потом резко включил обаяние, заулыбался:

— Теперь я верю, что твоя мать была венецианкой! Получишь три процента от того, что поможешь нам сэкономить.

— Моя мама сказала бы, что тридцать процентов более интересная цифра, — мило улыбаясь в ответ, произнес я.

Купец опять театрально возмутился, замахал руками, но быстро понял, что я на такое не ведусь, перешел к торгу. Сошлись на двадцати процентах от сэкономленного. Уверен, что он завысит цену своих товаров и обманет меня, но даже десятая часть будет неплохим приварком к моим доходам. Я уже начал подумывать, что можно построить свое судно и заняться морской торговлей. Для этого нужны деньги и немалые. Цены сильно подросли с тех пор, как я последний раз был в этих краях.

19

С момента захвата Константинополя тюрками-османами прошло без малого семьдесят лет. По историческим меркам сущая ерунда. С Мраморного моря город кажется таким же, как при христианах, разве что кресты исчезли. Через Босфор все так же снуют плавсредства самой разной конструкции и размера. Бухта Золотой рог тоже не изменилась. Христова башня на вершине холма уже есть, но теперь называется Галатской в честь генуэзского района, посреди которого находилась, хотя представители этой республики давно не живут здесь. Теперь это мусульманский район

Часть торговых галер была вытащена носами на берег бухты для грузовых работ, а остальные, включая нашу, встали на якоря, дожидаясь своей очереди. Обе военные ждут нас в Мраморном море напротив западной стороны Стамбула. В город впускают без оружия всех, так что меня и небольшую группу желающих отвезли на берег к воротам. Мои попутчики рлшди сбывать привезенные десять фунтов товаров мелким торговцам, а я отправился на прогулку по местам боевой славы.

Внутри изменения заметны хорошо. Все церкви превратились в мечети или были разрушены. Улицы стали грязнее. Видимо, квартальных, строго следивших за чистотой и порядком, сократили за ненадобностью. Для кочевника всё, что за пределами юрты, в чистке не нуждается. Станет слишком грязно, перевезет ее на другое место. На улицах редко встретишь людей со светлыми волосами и кожей. Чаще всего это рабы. На меня, одетого богато и с кинжалом на поясе, смотрели удивленно. Когда заводил с кем-нибудь разговор на тюркском языке, принимали за иностранца на службе у султана, поэтому относились с предельным уважением.

Прогулявшись по городу и убедившись, что он сильно изменился, что прошлое не найдешь и уж тем более не вернешь, я вернулся в ту часть Стамбула,которая с запада примыкала к бухте Золотой рог. Во все времена в этом районе находились склады купцов, связанных с морской торговлей. Я переходил от одного к другому, наблюдал, как в них работают. У хорошего руководителя, даже если его предки были кочевниками, всё отлажено чётко, товары сложены аккуратно, никто не слоняется без дела. Обнаружив именно такой, я зашел во двор, посреди которого три раба-славянина грузили бочки на арбу, запряженную парой светло-коричневых волов. Скорее всего, в них соль, потому что были очень тяжелы. За работающими наблюдал, стоя в воротах склада, поджарый тюрок с залихватскими густыми черными усами. На нем цилиндрическая красная феска с кисточкой, белая длинная хлопковая рубаха, подпоясанная красным кушаком, и сверху короткая черная жилетка с растительными узорами, вышитыми желтыми нитками. Черными были и шаровары, сужающиеся на голенях. Босые ноги обуты в темно-коричневые кожаные шлепанцы. Увидев меня, идущего к складу, удивился, но тут же сделал безразличное лицо: кого я тут только не повидал⁈

Я поздоровался с ним, спросил на тюркском, кивнув на рабов:

— Соль грузят?

Во второй раз справившись с удивлением, он ответил как можно спокойнее:

— Да. Отправляю партию покупателю.

— Другими товарами не торгуешь? — поинтересовался я.

Вместо ответа тюрок спросил настороженно:

— Ты кто такой и почему спрашиваешь?

— Я с венецианской галеры, приплывшей вчера вечером в составе каравана. Ищу, кому можно продать часть товара по взаимовыгодной цене, обойдя наших чиновников, — сообщил я.

Венецианские чиновники — сущие дети в сравнение с тюркскими, поэтому купец, как догадываюсь, немало пострадавший от своих, понимающей улыбкой оценил услышанное и поинтересовался:

— Что за товары и по какой цене?

— Дорогие ткани, шерстяные и шелковые. Места занимают мало, а заработаешь на них много. Цена родится во время торга, но будет выше той, что заплатили бы нам венецианские чиновники, и ниже той, за которую они потом продали бы тебе. Такая выгодная сделка тебе не скоро подвернется, — ответил я.

— Надо сперва посмотреть, что за ткани, — заинтересованно произнес он.

— Поплыли на галеру, проверишь, — предложил я. — Нам нечего скрывать и нет смысла обманывать тебя. Уверен, что эта сделка будет не последней,

Лодка ждала меня на берегу напротив ворот. Место было на самом солнцепеке, поэтому оба матроса сидели в тени старой каменной крепостной стены, которая показалась мне такой же, какой была в те времена, когда служил у Атиллы. Заждались бедолаги. Я специально сперва прошвырнулся по городу и только потом занялся поиском торгового партнера. Пусть Анджело Симонелли думает, что это было нелегким делом. Так ему будет легче заплатить мне за оказанную услугу.

Я предполагал, что впереди торг, осмысленный, но все равно беспощадный. Ошибся. Стамбульский купец, которого звали Сахин (Сокол) Биниджи (Всадник), внимательно осмотрел предложенные ему товары. Они были высочайшего качества. Венеция после гибели Восточной Римской империи и бегства оттуда в нее искусных ткачей быстро стала лидером в производстве тканей высшего качества. В последнее время ее начали теснить Генуя и Милан, куда тоже перебрались мастера из Константинополя. Тюрки так и не смогли восстановить ткацкое производство выше среднего уровня, поэтому теперь покупают дорогие ткани, произведенные на Апеннинском полуострове. К моему удивлению, купцы быстро договорились о цене, как на ткани, так и на то, что купим здесь и повезем в обратную сторону. Это были специи, благовония и кармин — красный краситель, получаемый из кошенильных червецов. Стоят дорого, места занимают даже меньше, чем ткани.

Выгрузку произвели ночью при свете масляных ламп на лодки, подогнанные стамбульским купцом. Они потом уплыли из бухты, чтобы, как предполагаю, выгрузиться где-нибудь за городом. Никто не хочет делиться с чиновниками. Хоть мы и стояли самыми ближними к городским воротам, в стороне от остальных торговых галер каравана, наверняка на них слышали шум и догадывались, что происходит, но помалкивали. К тому же, мы оказались не единственными такими шустрыми. В следующие ночи не спалось экипажам и на других галерах.

Через два дня мы подошли к берегу, начали выгрузку, а затем погрузку. За обоими процессами наблюдали венецианские чиновники, постоянно менявшиеся для того, видимо, чтобы не вступили в преступный сговор с купцом. Все было тщательно проверено и пересчитано обеими сторонами. То, что у нас груз дешевый и трюм не полный, не удивило. Анджело Симонелли пока не числится богатым купцом.

После погрузки галера опять встала на якорь. Я сплавал в город и сообщил об этом стамбульскому купцу. Ночью к нам со стороны пролива подошли лодки и выгрузили заказанные товары. Сахин Биниджи поднялся на борт галеры. При нем были проверены привезенные товары, после чего произведен расчет теми же серебряными монетами, крупными пражскими грошами и тюркскими мелкими акче на вес, которыми он заплатил за ткани. Обе стороны остались довольны и с моей помощью договорились продолжить взаимовыгодное сотрудничество.

20

По прибытию в Венецию мы узнали много интересных новостей. Имперцы захватили Кремону, которая пожадничала заплатить нам. Тома де Фуа сбежал со своей армией во Францию, потеряв по пути возле Альп восемь тысяч (врут, конечно!) воинов, которые попали в плен. Очистив от неприятеля всю Ломбардию, Просперо Колонна осадил Геную, дож которой поддерживал французов. Гарнизон города был чуть ли не больше, чем армия имперцев. Это не помешало ей захватить Геную всего за десять дней во время третьего штурма и основательно разграбить. Таким способом Просперо Колонна погасил все свои долги ландскнехтам. По крайней мере, о задержке жалованья они больше не заикались. Мои соратники, услышав об этом, печально вздохнули. Если бы Черная банда осталась на стороне имперцев, какая-то часть генуэзских богатств досталась бы нам.

С другой стороны тем, кто устроился служить на нашу галеру, грех было жаловаться. Не сильно напрягаясь и ничем не рискуя, заработали по нынешним временам неплохие деньги, получив жалованье и доход с паев, который составил семнадцать с половиной процентов. Мне еще и премия подвалила за организацию сделки со стамбульским купцом. Анджело Симонелли насчитал прибыль от нее всего в сто пятьдесят дукатов, а я в двести пятьдесят. Сошлись на двух сотнях, из которых двадцать упали в мой карман. К ним добавились доход на вложенный пай и полученное от продажи разрешенных десяти фунтов груза. В Стамбуле я продал рулоны шелковой ткани алого цвета, а в Венецию привез порох. Оказывается, артиллерия и всё, что с ней связано, у тюрок сейчас лучше, чем у христиан. Покупал для себя, собираясь смешать с бездымным и повысить качество, но потом решил сам изготовить зимой более приличный. Все равно делать будет нечего. В итоге в следующий рейс я вложил уже триста двадцать дукатов и получил разрешение взять с собой Ганса Леммеля. За предыдущие эпохи я настолько обленился, что теперь без слуг, как без рук.

На второй рейс мы основательно нагрузились дорогими тканями. Привезли их в ночь перед выходом на стоявшую в отдалении галеру и быстро перегрузили при свете двух фонарей: один был в трюме, а второй свешен за борт, дальний от города. Что-то похожее происходило и на других судах.

— Так вот, как они все быстро разбогатели! — огорченно молвил Анджело Симонелли, наблюдая за соседями.

Наверное, сожалеет, что раньше не додумался найти в Стамбуле местного делового партнера.

Утром флотилия из почти трех десятков больших галер снялась в рейс. На набережной собрались родственники моряков и зеваки, которые провожали нас приятными пожеланиями и радостными криками. Встречают по-другому, со слезами, хотя, казалось бы, надо делать наоборот.

В Адриатическом море, где преобладают северные ветра, мы шли под парусами и сравнительно быстро. Придерживались восточного берега. Из-за войны с имперцами и папой Римским, оба опасны для венецианцев. Восточный более привычный, потому что вдоль него ходили веками. В то время почти все побережье принадлежало венецианцам, а теперь таких участков все меньше. Республика ослабла, и соседи начали рвать ее на части.

В Эгейском море встретились с огромным тюркским флотом. Точнее, он шел вдоль азиатского берега, а мы на всякий случай сразу прижались к европейскому. Скажи кто-нибудь султану Баязиду, что у его потомков будет такая мощная военно-морская сила, наверное, хохотал бы до упаду. Это султан Сулейман, нынешний правитель Османской империи, спешит на помощь другой своей армии, осаждавшей Родос, где пока что сидят госпитальеры, выбитые великим эмиром Тимуром ибн Тарагаем из Смирны. Я знаю, что у него все получится, что последние крестоносцы уберутся на Мальту. Там они расквитаются, сумев отбиться от султана Сулеймана, которого потомки назовут Великолепным. Он начнет правление с победы над госпитальерами и закончит поражением от них. В промежутке между этими событиями будут другие победы тюрок, пик их могущества, за которым последует медленное угасание.

В Эгейском море тоже преобладают северные ветра, поэтому большую часть времени шли на веслах, ночуя на берегу. Только в Мраморном море поймали южный ветер и под парусами добрались до Стамбула. Военные галеры тут же отвалили, встали на якоря напротив юго-западных стен города, а торговые проследовали в бухту Золотой рог. Там нас встретила лодка с важным чиновником в зеленом тюрбане совершившего хадж. Наверное, предполагается, что такой будет меньше воровать или делать это, стыдясь. Процедура была чисто символическая, потому что перемещения золотых монет будут произведены в другое время и в других местах.

Наша галера встала напротив ворот, ближних к складу Сахина Биниджи. Я обратил внимание, что и другие, не все, есть и лохи, поспешившие под выгрузку, расположились не абы где. Я тут же смотался на берег, проинформировал стамбульского купца о нашем прибытии. Впрочем, он и сам уже знал. Прибытие венецианского торгового каравана — это одно из важных событий в скучной, однообразной жизни горожан. Скоро у местных торговцев появятся новые товары, цены на которые немного просядут. Самое время делать покупки.

Ночью к галере подошли лодки, на которые были перегружены контрабандные товары. Сахин Биниджи лично проконтролировал процесс, проверив каждый рулон. В предыдущий раз делал выборочно. Скорее всего, его подвигла на это дотошность Анджело Симонелли при покупке специй и благовоний. Раз деловой партнер не верит в твою честность, значит, и ты обязан не доверять ему. Мы приписываем другим собственные недостатки.

Через день наша галера встала под выгрузку. Венецианский чиновник лично проверил всё привезенное. Количество товаров совпало с указанным в списке, заверенном в Венеции. В прошлый раз Анджело Симонелли пришлось отстегнуть за небольшую разницу, а в этот он честнейший человек, взятку не сдерешь. После погрузки строго по списку, вернулись на прежнее якорное место и ночью приняли еще немного товара от стамбульского купца. Получается, что я попал из Черной банды в контрабанду.

21

Второй рейс был заключительным в этом сезоне. Мы добрались до Венеции к середине октября. Я бы рискнул и сделал еще один, но венецианцы привыкли не сильно напрягаться. Экипажи были рассчитаны. Нам пришлось подождать немного, когда будут проданы все товары и произведены выплаты, легальные и не очень. Большая часть моих сослуживцев по Черной банде все-таки отправилась на зиму в немецкие княжества, нанявшись охранниками сухопутного купеческого каравана и пообещав вернуться к началу навигации. Меньшая обосновалась в Венеции или ее пригородах. У меня мелькнула мысль, не прикупить ли тут домишко и осесть, но быстро отогнал ее. Во-первых, в Венецианской республике начался упадок, хотя пока что бодрится. Во-вторых, тогда не из чего будет выкраивать паи, а на зарплату охранника не разбогатеешь. Вложил четыреста золотых дукатов из моего подросшего состояния на шесть месяцев под три процента годовых в банк Габриеля Бальди. Накапает всего шесть дукатов, зато деньги будут храниться в более надежном месте, чем съемное жилье.

Выбор банковских домов в Венеции очень большой. У многих филиалы по всей Западной Европе. Чем меньше прибыли приносила морская торговля, тем больше денег отправлялось в ссудный бизнес. Остановился именно на этом банковском доме я потому, что фамилия была знакомая еще с тех времен, когда служил у Гая Юлия Цезаря. Предок нынешнего Бальди, если это не просто однофамилец, был потомком выходцев из Карфагена, вовремя перебежавших на сторону победителей. Он снабжал деньгами и знаменитого римского полководца, и его соперников, поэтому благополучно прошел через бурный период в истории страны. Его сыновья были крупными ростовщиками во времена императора Гая Октавия, а их потомки умудрились выжить под германцами в Темные века. У меня даже появилось подозрение, что это Вечный жид, шляющийся, как и я, по эпохам, но занимающийся более мирным и доходным делом. Такому можно доверить деньги. Если что, найду его в следующую эпоху и грохну.

Зимовать я остался в Мальгере, хотя денег хватило бы на аренду приличного жилья в центре Венеции. В сельской местности жизнь спокойнее и есть, где поохотиться и порыбачить, как на речную, так и морскую рыбу. Соскучусь по городу, сплаваю туда на пассажирской лодке, которые работают на этом маршруте весь световой день. Вторым плюсом была молодая, двадцать четыре года, смазливая и бездетная вдова Люция Фарина, сдававшая в аренду большую комнату с отдельным входом и очагом с глиняным куполом с трубой, уходящей в стену под потолком (дрова покупать буду сам) в каменном одноэтажном доме. Там жил только Ганс Леммель, потому что хозяйка без ложной скромности предложила дополнительную ночную услугу за небольшую доплату, и я так и остался в главной части дома из кухни-столовой и гостиной-спальни. В постели Люция Фарина была избыточно темпераментна и кончала так бурно, что слышала вся улица. Исходя из того, кто больше получал удовольствия, это она должна была доплачивать мне, но я решил не мелочиться.

Однажды я заглянул в местную таверну, чтобы выпить вина и поболтать с людьми. Там ждали прибытия их гондолы два богатых купца. За каким-то чертом заглянувшие в нашу глухомань. Разговорился с ними и узнал, что в городе дает уроки Гвидо ди Лука, величайший мастер скримы (древнего фехтования), как он себя называл. Я спросил, где он обитает, и поехал посмотреть, что это за грозный перец. Давал уроки он в большом зале сразу полудюжине учеников. Ему помогали два подмастерья. Оказался твердым хорошистом, годным для обучения богатых недорослей. Когда величайший мастер скримы спросил, желаю ли я брать у него уроки по цене три за дукат, я сказал, что могу дать ему несколько уроков по дукату за каждый. Гвидо ди Лука снисходительно улыбнулся, а вот один из его подмастерьев, тоже Гвидо, но Рангони, обладатель длинного и немного вздернутого носа, что в этих краях в диковинку, пренебрежительно высказался в мой адрес.

Я предложил ему проверить, кто на что способен:

— Ставим на кон по сто дукатов и проводим три поединка.

Он согласился на свою голову. Наверное, надеялся еще и на лояльное судейство, потому что я сказал, что мне без разницы, кто будет выполнять эту роль, а достойный претендент был только один — Гвидо ди Лука. Каждый раунд заканчивался максимум через десять секунд бесспорной победой, не признать которую — опозориться. После этого величайший мастер скримы сделал вывод, что и среди германцев изредка встречаются хорошие мастера, но сразиться со мной не захотел. Впрочем, я и не настаивал. Проигранные деньги мне отдавали частями до начала навигации и только потому так быстро, что я приезжал за ними в зал для тренировок во время занятий и громко требовал их. После второго раза меня встречали в дверях, вручали деньги и сразу выпроваживали.

Как-то поехал я со слугой на охоту. Места возле Мальгеры заболоченные, поросшие высоким тростником. Иногда попадаются небольшие лужи, на которых кормятся дикие утки. Обычно я с помощью лука добываю пару крякв, чтобы хватило нам на троих на пару дней. В тот раз подстрелил трех, но привез двух, потому что один подранок заныкался в тростнике, мы так и не смогли найти. На обратном пути проезжали мимо ирригационного канала, которых здесь много. Небольшую стаю черных крупных ворон я заметил издали. Сперва решил, что обклевывают труп. Вели себя как-то странно, будто играли, отпрыгивая друг от друга. Завидев нас, взлетели, громко, раздраженно каркая. В том месте, где они развлекались, возился крупный щенок свинцовой масти. Голова с квадратной мордой казалась слишком большой для его худого тела. И то, и другое во многих местах было в ранках — поклевали вороны. Глаза уже открыты, значит, больше двух недель, но видит плохо. Голову повернул в нашу сторону, учуяв или услышав лошадей. Я подумал, что кто-то утопил весь помет, но один щенок выбрался на берег по обсыпавшейся, не крутой в этом месте стенке канала. Когда я взял за холку, он издал звук, который с огромной натяжкой можно назвать рычанием. Короткая шерсть была мокрой. Оказалось, что это сучка. Поэтому, видать, и решили избавиться, чтобы потом не топить каждый год щенков. У меня за пазухой затихла, не пошевелилась и не издала ни звука, пока добирались до дома.

У Люции Фарины девять коз, с помощью которых и сдачи жилья и тела в аренду выживает. Пасутся в деревенском стаде. Из молока делает твердый сыр, который в форме цилиндров диаметром сантиметров тридцать пять, высотой около пятнадцати и весом килограмм десять-двенадцать выдерживает месяца четыре в специальной комнате на деревянных полках. Я заглянул туда всего раз и зарекся делать это из-за ядреного аромата. Не скажу, что очень неприятного, но давящего. При этом сам сыр почти не воняет и очень вкусный. Я покупаю его у хозяйки, и мы вместе съедаем. Налив козьего молока в мелкую глиняную тарелочку, я аккуратно ткнул щенка в нее мордочкой пару раз. После второй попытки сучка облизалась и распробовала. Дальше лакала сама, жадно и долго, а потом с раздутым животом неуклюже перебралась ближе к очагу, где, свернувшись калачиком на земляном полу, застеленном тростником, сразу заснула. Дал собаке из-за темно-серого цвета погоняло Галка. Не скажу, что Люция Фарина обрадовалась появлению в доме собаки, у нее даже дворовой нет, а только толстый ленивый серо-белый кот, который любил спать на кровати у нас в ногах. Впрочем, Галка большую часть времени проводила у Ганса Леммеля, который в ней души не чаял.

На хорошем питании щенок начал быстро расти. Оказалось, что это кане-корсо, не самая маленькая собака. Встречал представителей этой породы на Апеннинском полуострове еще в древнеримские времена. Перед гладиаторскими боями для разогрева публики их выпускали против диких животных и использовали на войне, натравливая на вражеских воинов. Сейчас охраняют дома, пасут скот, охотятся на крупного и небыстрого зверя: кабана, медведя… Несмотря на то, что большую часть времени проводила с моим слугой, хозяином считала меня. Я вожак, а остальные — члены моей стаи, и она одна из них. Любила спать на моих коленях, пока не вымахала и перестала помещаться на них. Мне кажется, у нее в подкорке отложилось, что запах моего тела связан со спасением, защитой, едой и теплом. Большую часть симпатий и антипатий мы набираем в младенчестве, не анализируя.