7

Бездельничали мы почти две недели. Все это время в латифундию прибывали наемники со всех концов Европы. Территория будущей Италии сейчас — лоскутное оделяло из государств разной величины и формы управления. Почти весь юг Апеннинского полуострова под испанцами, то есть Священной Римской империей. В центре Папское государство с понтификом во главе. Севернее графства, герцогства и республики, которые постоянно воюют друг с другом. Так что все, кто хотел попытать счастья на войне, находили здесь возможность проявить свои таланты. В наш отряд брали тех, у кого есть аркебуза. Некоторых даже не проверяли, умеют ли стрелять?

Вскоре обе роты пополнились почти до штатного расписания. Видимо, это был минимальный уровень, который собирался завербовать Джованни ди Медичи, или военная ситуация изменилась в худшую сторону, но однажды утром нас проинформировали, что завтра отправляемся в поход. Поскольку деньги у многих закончились, а платить нам пока не за что, все обрадовались. Я не бедствовал, но тоже хотел поскорее отправиться в путь. Надоело торчать в этой дыре, несмотря на то, что охота в окрестностях была великолепная. Я не ожидал, что возле Рима осталось так много дичи. Видимо, простым смертным запрещалось охотиться в этих краях. На ландскнехтов указ не распространялся. По крайней мере, никто не рискнул заявить мне, что нельзя охотиться рядом с латифундией.

Вечером те, у кого остались деньги, отправились в Рим, чтобы оттянуться напоследок. Что там ждет в походе, никто не знал, но обычно редкие сытые и пьяные дни сменяются неделями, а то и месяцами, жизни впроголодь. Примерно половина нашей роты осталась в казарме. Кто-то чистил оружие, кто-то ремонтировал обувь и одежду себе или другим в долг, кто-то играл в кости, кто-то уже дрых на нарах. На ужин все наелись, потому что поделили порции ушедших. Те спешили попасть в Рим до закрытия ворот.

Мне не спалось, поэтому предложил Георгу Бирхалсу:

— А не испить ли нам винишка?

У немцев, как и у русских, с этой фразы начинаются многие неожиданные события и резкие перемены в жизни.

— А где его взять? — задал встречный вопрос мой бывший командир. — Эконом уже спит.

— В винном погребе, — ответил я.

— Если начнешь сбивать замок, караул услышит, — предупредил он.

— Зачем сбивать⁈ Я тихо открою, наберем вина и закрою. Недостачу обнаружат нескоро. Мы к тому времени будем далеко отсюда, — произнес я и предложил: — Организуй масляную лампу, ведра и носильщиков.

— Это я мигом! — пообещал Георг Бирхалс.

Замки оказались с тремя сувальдами. Трудность была только с верхним, потому что приходилось открывать с помощью отмычек при свете старой луны, которая в эту ночь трудилась в щадящем режиме. При открытии нижнего мне подсвечивали масляной лампой, глиняной, но тоже заправленной буковым маслом.

В погребе сразу направились к дальней бочке слева. Я предположил, что этот ряд тоже начнут от входа, и до нее доберутся в самую последнюю очередь, то есть не раньше следующего лета. Работали аккуратно, чтобы не разлить вино, не оставить следы. В южных германских княжествах много виноградников. Выходцы оттуда умеют делать это сноровисто. Выдернув кран из бочки в правом ряду и зачопив отверстие, высверлили кривым коловоротом в бочке слева другое, в которое и переставили его. Дальше пошел отбор благословенного напитка. Ведер было всего семь, поэтому украденное вино относили в сеновал-казарму, где переливали в разную посуду и бурдюки. После чего наполнили в последний раз, вернули кран на прежнее место, а в отверстие заметно опустевшей бочки забили деревянный чоп и переложили ее этой стороной к стене, чтобы в проход смотрело нетронутое днище. Я закрыл оба замка и отравился пировать.

— Бурдюк наполнил вином, — доложил слуга Ганс Леммель, встретивший меня у входа в сеновал-казарму.

Значит, несколько дней нам будет, чем разбавлять воду из колодцев.

Судя по покрасневшему лицу, пацан хорошенько отхлебнул из ведра, наполняя бурдюк, поэтому я разрешил:

— До утра свободен.

Ганс Леммель отправился к компании слуг, большая часть которых была его ровесниками или чуть старше. Они расположились в дальнем углу помещения прямо на земле, зачерпывая вино из ведра, стоявшего в центре кривого круга.

В нашу казарму-сеновал подтянулись воины из первой роты. Свободного места за столом не было, но для меня организовали. Все знали, благодаря кому оттягиваются на халяву. Не сильно ошибусь, заявив, что стал, если не самым популярным человеком в отряде, то вторым после Джованни ди Медичи.

Пировали до поздней ночи. Как обычно, не хватило еще одной бочки вина. Начали пробивать, не повторить ли налет на погреб? Я сказал, что не надо сердить удачу. Во второй раз она может рассердиться на нашу жадность и проскакать мимо. Солдаты удачи, относившиеся к своей покровительнице с огромным почтением, согласились со мной.

Я отправился спать на нары, а многие остались за столом разговоры разговаривать. Кто его знает, что ждет впереди. Может быть, это последняя ночь, когда все неплохо, а впереди смерть или рана, после которой станешь калекой. Все храбрились, надеялись, что такая участь минует их, но где-то в глубине души пульсировало тревожное «А вдруг⁈».

8

Конные аркебузиры — это новый род войск, легкая кавалерия с огнестрельным оружием, предшественники драгун. Доспехи можешь иметь любые или никаких. У большей части моих сослуживцев были шлемы типа гроссшаллер (большой салад) — цельнокованый с узкой смотровой щелью и отлогим затыльником. Его легко сдвинуть вперед, чтобы смотровая щель была напротив глаз и при этом защищено лицо, или назад, улучшив обзор. Иногда у них были широкие поля, как у шлемов-шапелей, и снизу крепили кольчужную бармицу. Доспехи сейчас принято покрывать черным лаком, чтобы не ржавели, поэтому второе название шлема шварцшаллер (черный салад). Именно такой с опускающимся забралом был у нашего кондотьера, как часть полного латного доспеха черного цвета. Примерно у половины ландскнехтов имелся хауберк, а у остальных кожаные доспехи с металлическими пластинами и кусками кольчуг или без них или тканевые с набивкой из пеньки, шерсти, ваты. Последние считаются лучшими для защиты от огнестрельного оружия. Свинцовые пули редко пробивают их. Из оружия обязательна аркебуза и желательны короткая пика и меч, палаш или сабля. Воюют по большей части в пешем строю, но могут и в конном преследовать удирающих врагов. Главное преимущество — высокая мобильность. Ударили здесь, а через несколько часов в другом месте за много километров от предыдущего. Попробуй угадай, где и когда нападут⁈ Джованни ди Медичи одним из первых понял преимущества этого рода войск и набрал отряд в шесть сотен стволов, подписав кондотту с Львом, Папой Римским. Я предположил сперва, что это такая хитрая кормушка для бедного родственника, четвероюродного брата, но ошибся. Капитан оказался толковым командиром и вдобавок щедрым.

Наш отряд расположился на склонах двух холмов, густо поросших деревьями и маквисом, между которыми, немного изгибаясь, проходит дорога на Милан. Все спрятались в тени. Жара по ощущению за тридцать градусов. Ветра нет. Нагретый воздух колеблется, из-за чего расположенное вдали кажется размытым. Надрывно и без перерывов трещат цикады. Вот уж кому неймется.

По дороге медленно тянется длинный обоз. Впереди скачут по десять сержантов и конных арбалетчиков. За ними, отставая метров восемьдесят, отряд из сотен трех рыцарей и сержантов в разномастных доспехах. Полный латный доспех имеют не больше полусотни. Видимо, остальные — их оруженосцы или члены рыцарского копья. Дальше неторопливо катят арбы, запряженные волами и нагруженные с горкой, накрытой сверху брезентом. Скорее всего, провиант для миланского гарнизона. В арьергарде шагают сотни полторы копейщиков и за ними скачут еще с полсотни конных арбалетчиков.

Я сижу за стволом толстого каштана, к которому прислонена винтовка с кремниевым замком, подвижной прицельной планкой и мушкой. Уже умеют делать линзы, поэтому собираюсь при случае обзавестись оптическим прицелом. Под деревом валяется много кожуры прошлогодних плодов, но ни одного ореха, хотя до ближней деревни пара миль. Свиней на выпас сюда вряд ли гоняют. Значит, собрал кто-то другой, может, кабаны или серны, а может, люди. Каштаны перетирают и добавляют в муку для выпечки хлеба, едят печеными в углях, жаренными на сковороде, сделав на выпуклой стороне глубокий крестообразный надрез. Я вытираю пот со лба темно-синим квадратным куском хлопковой ткани, который служит мне носовым платком, и расстилаю его на шлеме, положенном на выпирающий толстый корень дерева, чтобы быстро высох. Обругав про себя обоз, который, по моему мнению, тянется по дороге слишком медленно, срываю сухую высокую травинку и начинаю жевать. Этот процесс успокоил бы меня, если бы растение не оказалось горьковатым. С отвращением выплевываю жвачку — и передней части обоза прерывисто гудит охотничий рог.

У аркебузиров приказ по этому сигналу выстрелить в ближнего врага. С дистанции метров двадцать-тридцать промазать сложно, однако некоторые постараются. У меня индивидуальный приказ капитана, как у самого меткого стрелка — уничтожить командира и желательно первым выстрелом. Он едет во главе отряда рыцарей. Ему за сорок. Длинные черные волосы, собранные сзади в хвост, и усы, торчащие вбок и загнутые на концах вверх, с редкими седыми волосинами. На темени маленькая красная шапочка, словно бы, как у монаха, прикрывающая тонзуру. Покрытый черным лаком шлем-салад висит на передней луке седла. Поверх доспехов белое сюрко, чтобы не сильно нагревались, из-за чего напоминает мне крестоносца. За ним скачет оруженосец со щитом, повернутым лицевой стороной от меня, не могу разглядеть герб, и длинным копьем с баннером. Ветра нет, узкое полотнище обвисло, поэтому различаю только цвета — красный и зеленый.

Услышав гудение рога, командир вражеского отряда, разговаривавший со скакавшим рядом рыцарем, поворачивает в ту сторону голову. Я стреляю с колена. Пуля попадает ему немного выше переносицы. Командир резко дергается и медленно кренится вправо. Упало он или нет, не успеваю заметить, потому что, сместившись за ствол каштана, достаю патрон из кожаного патронташа на двадцать выстрелов. У меня два таких. Остальные патроны хранятся в деревянном пенале в обозе. Я скусываю верхушку патрона, насыпаю малость пороха на полку, а остальное в ствол, и заталкиваю следом навощенную бумагу на роль пыжа и пулю, утрамбовываю бронзовым шомполом с деревянным навершием. В это время со всех сторон грохочут выстрелы аркебуз. Воздух быстро наполняется едким запахом сгоревшего дымного пороха.

Я выглядываю из-за ствола каштана, замечаю рыцаря, который, расталкивая, лошадей, оставшихся без наездников, решил прорваться вперед. Лицо закрыто опущенным забралом старого шлема-бацинета, доставшегося, видимо, по наследству от прапрадеда. Я стреляю в грудь, защищенную черным панцирем без сюрко. Замечаю, что попал, но рыцарь продолжил скакать. Когда я опять перезарядил винтовку, его уже не было видно. Кроме возниц, прятавшихся под арбами, на дороге остались только раненые и убитые и вдали видны были удирающие пехотинцы. По ним никто не стрелял. Не стоят заряда дорогого пороха. Я тоже решил приберечь. В стволе винтовки при такой жаре он не отсыреет. Использую в следующем бою. Устраиваем засады не реже трех раз в две недели. Могли бы и чаще, но мало достойных целей и на продажу трофеев надо время.

На дорогу спускаются со склонов аркебузиры и прятавшиеся дальше и выше по склону слуги, начинают собирать и сортировать трофеи. Когда снимали доспехи с убитого командира вражеского отряда, обратили внимание на рану во лбу, кровь в которой подсохла, образовав темно-красный нарост овальной формы. Это уже мой фирменный знак. С моей-то снайперской подготовкой нетрудно попасть на такой короткой дистанции. Для аркебузиров — фантастика. В первый раз подумали, что случайность, во второй удивились, начиная с третьего, принимают, как само собой разумеющееся, но обязательно подходят, чтобы посмотреть, туда же попал или на этот раз сплоховал на сантиметр-два?

Подъехал на вороном дестриэ и Джованни ди Медичи, восхищенно помотал головой и порадовал меня:

— В лагере получишь награду в десять флоринов!

Шесть раненых рыцарей вытряхивают из доспехов. Два получили по пуле в живот, и их добивают кинжалами. Четверых подводят к капитану. За них получим выкуп не меньше пары сотен флоринов за каждого, но не скоро. Обычно процесс затягивается на несколько месяцев, если только нет богатого родственника в каком-нибудь гарнизоне на Апеннинском полуострове или пленник не состоит в товариществе, у которого есть общая касса на такой случай. Так зарождаются страховые общества.

Собрав и рассортировав доспехи и оружие, погрузили их на трофейных лошадей и арбы. Отвезем на базу и продадим. Капитан заберет треть. Оставшееся поделим пополам между ротами, после чего десятая часть достанется лейтенанту. Простые воины получат поровну. Распределять буду я, как единственный, способный совершать такие сложные математические операции. Остальные воины роты в лучшем случае могут посчитать монеты, которые получат.

Цена на полный латный доспех начинается с пятидесяти флоринов и доходят до пятисот, на дестриэ — с двадцати, на меч — с трех. Плюс обоз. В нем, действительно, везли муку, бобы, вино и оливковое масло миланскому гарнизону. Скорее всего, продукты оставим себе, а продадим только арбы и волов по дешевке, причем возницам, которые в большинстве своем являются хозяевами. Их наняли французы, пообещав хорошую оплату, но судьба распорядилась иначе.

По моим прикидкам за этот бой получу, кроме премии, еще и с месячное жалованье. Он оказался самым удачным. За предыдущие капало не больше трех флоринов. О зарплате никто не заикается, хотя прослужили дольше месяца и пока не обломилось ничего. Оказалось, что папская казна не настолько богата, как считали. Точнее, она была таковой, пока папский престол не занял Джованни ди Медичи, взявший имя Лев. Кстати, на момент избрания он не имел священного сана. Только позже его рукоположили в священники, потом в епископы и Папу. Он так и остался светским человеком, любящим пиры и балы, которые, по слухам, длятся по несколько дней. В итоге накопленное непосильным трудом предшественников стремительно улетучилось.

9

Главнокомандующим армией союзников стал кондотьер Просперо Колонна. Он вырос в Риме, что важно для Папы Римского, и долго воевал в армии королевства Неаполитанского, которое сейчас является частью Испании, что важно императору, который заодно король этой страны. Я видел главнокомандующего мельком. Просперо Колонне уже шестьдесят девять лет, что по нынешним меркам обозначается словом «зажился». У него длинный орлиный нос и еще более длинная седая борода. Глаза, как у совы днем, которая никак не поймет, зачем ее разбудили. Говорят, что хороший стратег. Судя по неторопливым успешным действиям, так оно и есть. Армия под его руководством, двигаясь с юга и востока по направлению к Милану, осаждала и захватывала без штурма один город за другим. Гарнизон ждал несколько недель помощь от французского маршала и наместника Миланского герцогства Одо де Фуа, виконта де Лотрека, после чего капитулировал с правом выхода с личным оружием и вещами.

Сейчас мы окружили Павию, от которой до Милана километров сорок — один легкий конный переход или напряженный пеший. Нашему отряду приказано вести разведку, нападать на небольшие вражеские подразделения, обозы и деревни. У Джованни ди Медичи есть широкая сеть платных информаторов, которые сообщают нам о передвижениях французов. Мы заранее узнаем, когда и куда отправляются обозы, где находятся большие подразделения противника, встреча с которыми нежелательна, несмотря на то, что численность нашего отряда постоянно растет. Слухи о наших удивительных победах и трофеях разлетелись по миру ландскнехтов, добровольцы прибывают почти каждый день, формируется третья рота.

Девятого ноября мы выехали, как обычно, по утренней прохладце, хотя уже не жарко даже в полдень. Небо было ясное, обещало теплый день. Листья на деревьях только думают, желтеть им или подождать пару недель. Где-нибудь в Новгороде такую погоду назвали бы бабьим летом. Для аборигенов — почти зима. Собирались совершить налет возле городка Кассано, до которого от нашей базы миль восемь. По данным осведомителей, туда вчера вечером прибыл большой обоз с провиантом из Венецианской республики, союзницы французов. Охраняет его пара сотен кавалеристов и около полутысячи пехотинцев. Как раз нам по зубам. Устроим ему засаду на пути в Милан.

Двигались с вынесенным вперед на полмили дозором, а в арьергарде скакали слуги. Если на нас нападут сзади, примут первый удар, дадут нам время подготовиться к отпору. Должна же быть и от слуг какая-то польза во время боевых действий. Мы обогнули Кассано и выехали на дорогу, ведущую на Милан, когда колонна остановилась. Команды к бою не было, поэтому я подумал, что прибыли на место засады, и удивился, потому что плохо подходило для этой цели: только с одной стороны склон, а с другой — долина с виноградниками, огражденными стенкой высотой с метр, сложенной на сухую из камней разной величины и формы, чтобы коровы, овцы и дикие кабаны не забредали. С головы колонны добралось до нас известие, что в полумиле навстречу движется вражеская армия. Обычно мы узнаем о маневрах французов до того, как они выйдут из Милана. В городе хватает ждунов-папистов, бесплатно снабжающих нашу армию разведывательными данными. В этот раз что-то пошло не так. По цепочке передали, чтобы колонна разворачивалась и начинала движение в обратную сторону, а мне прибыть к капитану.

Джованни ди Медичи ехал мне навстречу. Мы встретились примерно на середине колонны. Он был в своем черном латном доспехе ценой не менее пары сотен флоринов, даже если продавать по-быстрому, только шлем был надет на переднюю луку. У капитана красивые волосы, поэтому, вопреки хорошему тону, редко носит головные уборы, разве что в сильную жару и, наверное, в морозы. На груди закреплена, завязанная бантом, фиолетово-белая ленточка — цвета его герба, младшей ветви рода Медичи. Такие же должны носить, как опознавательный знак, и все воины отряда, но желающих мало. У меня вот нет. На моем доспехе ее просто не за что закрепить спереди на видном месте, а там, где есть, сочтут за оскорбление.

— Надо задержать французов. Убей Одо де Фуа, — без предисловий приказал Джованни ди Медичи.

— Попробую, но не знаю, как он выглядит, — предупредил я.

— Ему лет под сорок, лицо выбрито, потому что в жутких шрамах от меча, полученных во время сражения при Равенне девять лет назад, — рассказал он. — Может командовать его брат Тома, бывший епископ, который моложе на два-три года. У этого короткие усы и бородка. Если и его не будет, тогда застрели любого командира, а лучше пару или больше. За каждого получишь по десять золотых.

— За такие деньги всю их армию перестреляю! — шутливо пообещал я.

— Оставь нам немного! Убей только старших командиров! — улыбнувшись, в тон мне ответил капитан. — Мы возвращаемся в свой лагерь. Как выполнишь приказ, догоняй.

Я перевел коня через густые заросли маквиса и деревьев на противоположный склон холма, где привязал к дереву, и успел вернуться к тому моменту, когда в долину по дороге выехал передовой разъезд французов из двух десятков конных арбалетчиков. За ними, отставая метров на триста, скакала рота жандармов численностью сотен в шесть. Это те же самые рыцари со своим подразделением-копьем из пяти человек (кутилье, паж и три конных лучника или арбалетчика), но находящиеся на постоянной службе у короля, за что получают жалованье. Пока что считаются самыми лучшими воинами во французской армии. За ними топала, не соблюдая строй, баталия швейцарцев, не меньше тысячи. Те, что во время боя будут в первых двух шеренгах, несли на плече пики длиной метра три с половиной, в третьей вооружены алебардами, в четвертой и пятой имеют пики длиной до шести метров, а в центре построения будут командир, знаменосец, барабанщики и трубачи, сейчас шагавшие в хвосте.

За швейцарцами, отставая метров на пятьдесят, скакала вторая рота жандармов, перед которой, отдельной группой обладателей полного латного доспеха, ехали на дестриэ в бардах с дюжину отцов-командиров. Все без шлемов, но в самых разных головных уборах, от шерстяных подшлемников до фетровых шляп с разноцветными лентами-завязками, чтобы откинуть ее за спину перед боем. Выбритого со шрамами среди них не увидел. Был один с короткими усами и бородкой, но в возрасте явно за пятьдесят.

Я решил начать со скакавшего чуть впереди, как положено командиру. Ему около тридцати пяти. Может, это побрившийся Тома де Фуа. По крайней мере, черный латный доспех у него не дешевле, чем у Джованни ди Медичи. Чтобы уж точно убить, зарядил пулю с надрезанной крестообразно головкой. На выходе она вырвет кусок черепа и прихватит много содержимого. Так сказать, вынос мозга вручную. Встав за невысокое деревце дикой груши, положил ствол на серую ветку с мелкими чешуйками, прицелился. С дистанции метров сто всадил пулю в лобешник над переносицей. Француз дернулся и начал заваливаться вперед. Я мигом перезарядил винтовку и поразил второй пулей рыцаря, который отдавал команды трем другим, слезшим с лошадей и пытавшимся оказать помощь своему командиру, лежавшему на дороге. Третья досталась одному из спешившихся, который смотрел в мою сторону, но ниже по склону, пытаясь, наверное, найти там аркебузира. Что так метко можно стрелять с большей дистанции, с самого верха холма, ему не приходило в голову, поэтому в нее залетела пуля, после попадания которой у бедолаги отвисла челюсть. Четвертой сбил с коня еще одного, решившего покомандовать, который орал, чтобы нашли стрелков и привели к нему живыми, иначе и с них сдерет шкуру. По его мнению, так быстро могли стрелять не меньше двух-трех человек. Он так и не узнает, как сильно ошибался.

Я решил, что сорок флоринов тоже хорошая сумма, и побежал вниз по склону, где мой конь нервно всхрапывал. Он уже столько раз слышал винтовочные и аркебузные выстрелы, но никак не привыкнет к ним. Поскакал я не параллельно дороге, потому что пришлось бы постоянно прорываться через густые заросли, а к реке Адда. В этих местах она, вырвавшись из горной расщелины, разливается, иногда делясь на рукава с маленькими вытянутыми скалистыми островками, поросшими низкими деревьями и кустами, часто имеет заболоченные берега и много бродов. Вода в ней и летом холодновата, а сейчас и вовсе вызывает разные нецензурные восклицания. Конь упрямился, не хотел заходить в реку. Пришлось подогнать шпорами. Ближе к дальнему берегу попали в яму. Туловище коня погрузилось выше седла. Испуганно всхрапывая, он рванул вперед, быстро выбрался на мелководье. Я промок до пояса и набрал полные сапоги холоднючей воды. На противоположном берегу остановился, вылил ее, снял и выкрутил штаны и портянки. Здесь уже можно было не спешить, потому что начиналась нейтральная территория, то есть скорее наша, чем французская, хотя и там, и там Миланское герцогство. Не любят здесь галлов еще со времен Древнего Рима.

10

Наши добровольные информаторы донесли, что между городками Кассано и Труккаццано расположилась армия французов и венецианцев, состоявшая из тысячи двухсот всадников, восьми тысяч пехоты и большого количества артиллерии. Точное количество пушек так и не сообщили. Такое впечатление, что их было на порядки больше, чем конных и пеших воинов вместе взятых, а не наоборот. Эта армия должна была не дать нам переправиться через реку Адда, остановить продвижение на Милан.

Мы расположились в городке Риволта на западном, противоположном берегу почти напротив Труккаццано. По приказу Просперо Колонна ближе к реке установили батареи фальконетов разного калибра, якобы чтобы прикрывали сооружаемую нами переправу. Враги подтянули к Труккаццано свои подразделения и артиллерийские батареи, приготовились встретить нас. Старый кондотьер не спешил лезть под ядра. Он приказал обследовать окрестности, поискать более безопасное место. Таким оказался отрезок реки выше по течению возле городка Ваприо. Французы оставили там пару сотен конных арбалетчиков. В ночь на тринадцатое ноября наши пешие ландскнехты переправились на противоположный берег на лодках и разгромили их. Обе противоборствующие стороны начали перекидывать туда подразделения.

Наш отряд прибыл в Ваприо одним из первых рано утром под мелким дождиком. Лошадей отправили вплавь. Они горячие, взбодрятся, благодаря ледяной воде. Наездников быстро перевезли на лодках- плоскодонках, благо от берега до берега было всего метров сто. В ту, в которой переправляли меня, набралось столько пассажиров, что борта еле возвышались над водой. Я прикинул, как буду добираться до берега в доспехах и с оружием в холоднючей воде, если вдруг перевернемся. Винтовку и саблю ни за что не выброшу. Главное, чтобы за меня не схватился кто-нибудь из тех, кто не умеет плавать. Буцефал троих не выдержит. Высадились на скалистый, скользкий берег. То тут, то там кто-нибудь чертыхался, навернувшись. Лошади выбрались ниже по течению, пришлось ловить их. Седло было мокрое. Сверху накрапывает и снизу не лучше. Сплошная романтика, мать ее!

Ваприо — это селение на холме. Дома стоят плотно и внешние смотрят глухой стеной наружу. Редкие промежутки между ними загорожены каменной кладкой высотой под три метра. Два входа с толстыми двустворчатыми воротами на разных концах одной улицы, идущей от реки на запад, над которыми сторожевые площадки под деревянными навесами. Ближние были нараспашку и возле них валялись три голых трупа без голов. Ландскнехты не побрезговали даже грязным, окровавленным, нательным бельем. Зарплату им задерживают и пока что с трофеями жиденько, не как в нашем отряде. Многие уже заявляют, что при первой возможности купят аркебузу и коня и переберутся к нам. Как только дела пойдут лучше, сразу передумают. За те деньги, что потратишь на такие дорогие покупки, можно гужбанить несколько дней, что для ландскнехта важнее. Для них война — это пир, а пир — это война. По крайней мере, в конце каждого падают замертво.

Капитан Джованни ди Медичи приказывает первой роте занять оборону слева от центральной улицы, второй — справа, а третьей, неполной, быть в резерве возле обоих ворот. Я заезжаю во двор двухэтажного каменного дома с узкими окнами, закрытыми ставнями, ближнего справа от ворот. Левая его стена одновременно является и крепостной. Крыша двускатная, крытая римской черепицей, не изменившейся за пару тысячелетий. Подъезжая к дому, я заметил, что в чердаке есть дверца. Наверное, на противоположной стороне его, глядящей на дорогу, есть окошко. Во дворе имелась конюшня с двумя стойлами и отсеком для коров, сейчас пустующими, хотя еще сохранился резкий запах животных, которые, как догадываюсь, стали добычей ландскнехтов. Когда ехали по улице, я видел, как варили на костре в бронзовом котле емкостью литров пятнадцать куски мяса, нарубленные щедрой душой. Мы с Гансом оставили в конюшне своих лошадей. Пока слуга расседлывал их, я пошел в дом.

Перед низким крыльцом без навеса стояли, прислоненные к стене, две алебарды и восемь длинных пик с короткими ржавыми наконечниками. Дверь с барельефом-крестом в верхней трети была не заперта. Первый этаж служил одновременно кухней, столовой и гостиной. На второй этаж вела крутая деревянная лестница с перилами на резных балясинах. Рядом с ней у стены валялись баулы. Наверное, принадлежат ландскнехтам, которые сейчас отсыпаются наверху после напряженной ночи. Возле очага, дым от которого выходил в дыру в стене, возилась женщина немного за тридцать, далеко не красавица, одетая в желтовато-белую рубаху с короткими рукавами, поверх которой был темно-красный фартук из плотной ткани. Судя по почти оторванному левому рукаву и испуганному, затравленному взгляду, кинутому на меня, ее изнасиловали изголодавшиеся ландскнехты и, возможно, по несколько раз каждый. Наверное, мечтала, чтобы многие мужчины обратили на нее внимание, но не уточнила детали. Мечты сбываются, поэтому получила то, что получила. Судя по запаху, варила в котле курицу. Ее муж-ровесник складывал возле очага дрова, принесенные, из сарая. Усато-бородатая морда основательно разбита. Он следил за мной боковым зрением и при этом делал вид, что не замечает. За столом сидели два ландскнехта в одеждах, сшитых из разноцветных лоскутов по принципу «Нарочно не придумаешь», лениво жевали вареную курицу, отламывая грязными пальцами небольшие куски от тушки.

— Конные аркебузиры? — увидев в моей руке винтовку, догадался один из них, сидевший лицом к двери, обладатель большой лысины и длинной рыжей бороды, из-за чего казалось, что волосы с головы стекли на подбородок и скоро шлепнутся на каменный пол.

— Да, — ответил я.

— Садись, поешь, — пригласил он. — Сейчас баба еще сварит.

— Не хочу пока. Может, позже, — отказался я.

— Если к тому времени что-нибудь останется! — с набитым ртом весело заявил второй с русыми усами, кончики которых были загнуты вверх, и массивным небритым подбородком и, будто произнес что-то очень смешное, заржал, выбрасывая изо рта недожеванные волокна куриного мяса.

Судя по отсутствию реакции сослуживца, только один человек во всем их отряде не понимает, насколько его шутка тупые.

— Хозяин, есть проход из дома на чердак? — спросил я на итальянском языке.

Супруги напряглись, будто спросил, кого из них убить первым?

— Нет, мы туда не лазим, там ничего нет, — после паузы произнес муж.

— А мне ничего и не надо. Оттуда обзор будет хороший, — сказал я и потребовал: — Приготовь лестницу, поднимусь туда.

— Нет ее, забрали ваши, — торопливо молвил он.

Я понял, что чувак врет, грозно рявкнул:

— Так найди быстро! Иначе твоя жена сейчас станет вдовой!

— Принеси, — тихо шепнула она, помешивая варево в котле большой деревянной ложкой с длинной рукояткой.

Хозяин дома нашел лестницу минут через десять, приставил к стене дома возле чердачной дверцы. Она была сколочена без гвоздей из двух толстых брусьев и вставленных в пазы перекладин. Обычно длинные лестницы держат вне помещений, из-за чего покрыты слоем пыли, а эту кто-то протер недавно. Не думаю, что хозяин дома позаботился обо мне. Я прихватил топор, чтобы сделать отверстие, если нет окошка с дальней стороны. Перекладины были гладенькие. Видимо, лестницей часто пользуются. Когда открыл дверцу на двух кожаных петлях, из чердака сильно пахну́ло пересохшей соломой, слой которой был сантиметров двадцать, и мочой или мышиным пометом. Помещение было низкое. Вдобавок приходилось нагибаться, чтобы пролезть под брусьями-ригелями, потемневшими от времени. В дальнем конце в правом углу лежал ворох тряпья, накрытый шерстяным одеялом. Сейчас бедняки пускают в дело любой клочок материи, а тут такое расточительство. Я наклонился и потыкал хвостом топорища. Под одеялом лежал, как я подумал, сын-подросток, которого спрятали здесь от беды подальше.

— Вылезай, — приказал я на итальянском языке.

Оказалось, что заныкали дочку лет тринадцати-четырнадцати с густыми черными волосами, придававшими шарм ее простенькому личику. Выбравшись из-под одеяла, она испуганно уставилась на топор в моей руке.

— Не бойся, убивать не собираюсь, — успокоил я и спросил: — Как зовут?

— Кьяра, — ответила девушка.

— Почему не замужем? — поинтересовался я, ведь голова не покрыта и платка рядом не наблюдалось.

— Не за кого выходить. Все парни или на войне, или в Милане прячутся. В деревне только старики остались, — печально поведала она.

Сейчас в ее возрасте стариками считают тех, кому за тридцать.

— Да, не повезло тебе, — пожалел я и занялся делом — открыл деревянную ставню на небольшом окошке.

С чердака открывался вид на подступы к селению с запада, на дорогу, идущую между огородами и полями почти по прямой до леса, который был примерно в полумиле. Как раз то, что мне надо. Я немного расширил топором окно снизу на тот случай, если враги подойдут близко. После чего прикинул, какой высоты надо сиденье-чурка для меня и на подпорку для винтовки, чтобы стрелять метров с трех от окна. Тогда будет меньше шансов, что враги обнаружат огневую позицию.

— Сиди тихо, никому не скажу о тебе, — пообещал я девушке и пошел к лестнице.

В дровяном сарае я нашел пару нужных чурок, затащил наверх, обвязав веревкой. Туда же доставил свои боеприпасы, одеяло и подушку, решив покемарить наверху, подальше от назойливых ландскнехтов. У меня была пара наволочек из дерюги, которые на ночь слуга набивал подручными материалами: сухой травой, соломой, опавшими листьями… Места занимают мало, а какое-никакое удобство.

Я зашел в дом. За столом было пусто. Хозяин отсутствовал, а хозяйка теперь варила, судя по запаху, бобы в курином бульоне.

— Когда приготовишь, добавь кувшин вина и отправь с моим слугой на чердак. Ландскнехтам скажешь, что для меня, — тихо приказал я на итальянском языке.

— Хорошо, — потупив глаза, произнесла женщина, решив, наверное, что лучше пусть ее дочку насилует один, а не пустят по кругу.

Во дворе я приказал Гансу Леммелю охранять мой отдых, а когда будут готовы бобы, крикнуть мне.

— Со двора не уходи, присматривай за лошадьми и нашим имуществом. Ландскнехты утащат всё, что не прибито. Если начнется бой, будь наготове быстро оседлать лошадей. Возможен вариант, что придется сматываться отсюда, — проинструктировал я слугу.

Ландскнехты, конечно, хорошие воины, но, как каждый нормальный наемник, помнят, что до получения жалованья надо дожить, иначе достанется капитану.

PS: Не забывайте щелкнуть на сердечко под названием книги (Нравится) и подписаться на автора:http://author.today/u/a_cherno

11

Голова Кьяры лежит на моей груди. Ее теплое дыхание как бы соскальзывает с моего тела. От волос идет приятный цветочный аромат. Скорее всего, недавно помыла голову в воде, настоянной на травах или лепестках. Мы оба удовлетворены и расслаблены. Я у нее не первый и, скорее всего, не второй. Из-за отсутствия парней, годных в мужья, пользовалась чужими. Каждый итальянец заявляет, что перепробовал всех женщин в своем селе (квартале, районе, городе… — нужное подчеркнуть), но его жена — неприступная крепость для других.

— Возьми меня с собой, — тихо просит она.

— У меня слишком тяжелая жизнь, не для женщин, — сказал я.

Соврал, конечно. Несколько моих соратников возят с собой жен или конкубин, которые исполняют роль слуги. Некоторые в придачу подрабатывают телом с разрешения или даже по приказу сожителя, считающего, что деньги не пачкаются.

— Тяжелей, чем здесь, все равно не будет, — заявила Кьяра.

Так говорят все женщины, пока не распробуют походную жизнь. После чего опять говорят, что тяжелей все равно не будет.

Мне помогает выкрутиться из неловкой ситуации крик часового на надвратной площадке:

— Тревога!

Я вскакиваю и, одеваясь, приказываю девушке:

— Сложи посуду, отнеси осторожно к лестнице, а потом спрячься.

Из леса по дороге выехал отряд жандармов, остановился метрах в пятистах от Ваприо. Будут ждать, когда подтянется пехота. Так что у меня есть время решить бытовые проблемы. Вместе с грязной посудой, сложенной в корзину, спускаюсь во двор, куда выходят из дома заспанные ландскнехты, разбирают свои пики и алебарды. Ганс Леммель болтает с ними, как со старыми знакомыми. Получив от меня корзину, уходит в дом.

— Буду прикрывать вас из аркебузы с чердака, — говорю я ландскнехтам, которые видят меня впервые и пытаются угадать, кто я есть такой и какая есть моя задача?

— Ты бы еще выше забрался, чтобы уж точно попасть! — насмешливо бросает один из них, длинный и белобрысый, вооруженный длинным копьем под стать своему росту.

Его соратники улыбаются, глядя на меня снисходительно. Пикинеры и алебардисты недолюбливают аркебузиров, что пеших, что конных, считают трусливыми мазилами, получающими деньги ни за что.

— А давай забьем? — предлагаю я. — За каждое попадание ты выставишь мне кружку пива, а за каждый промах — я тебе.

— С радостью! — опрометчиво соглашается он. — Только как мы узнаем, ты попал или кто-то другой? Вы же толпой будете стрелять.

— Меня ни с кем не перепутаешь, — пообещал я.

Весело переговариваясь, они уходят к воротам. Там уже собралось много воинов из разных подразделений, в том числе и из моего отряда. Все надеются, что бой будет жарким, что перебьют тысячи французов и наконец-то соберут много трофеев, которые будут пропивать несколько дней.

Я отправляюсь к каменной выгородке с крышей из тростника в углу двора, где находится сортир — узкая яма с положенными по краям досками. Кьяра отливает на чердаке в старый кувшин с надбитым горлышком. Там и без моей помощи здорово воняет. Перед тем, как подняться на чердак, еще раз напоминаю слуге, что он должен находиться во дворе, как бы ему ни хотелось посмотреть, как воюют ландскнехты, и ждать мои приказы.

Возле леса все больше вражеских воинов. Они строятся на полях и огородах слева и справа от дороги, потихоньку смещаясь в сторону Ваприо. Когда появляются швейцарские баталии, ландскнехты у ворот начинают свистеть, выкрикивать оскорбления. И те, и другие наемники, но редко воюют на одной стороне и в плен друг друга не берут. Мне кажется, если бы швейцарцы нанялись к императору, все ландскнехты тут же разорвали бы с ним контракты и отравились на службу к французскому королю.

К тому времени, когда приехала батарея из пяти фальконетов, от первых вражеских шеренг до ворот поселения оставалось метров четыреста. Это были бронзовые пушки на двух колесах с длиной ствола около метра с четвертью и калибром два-три дюйма. Название получили из-за того, что на ранних были барельефы в виде молодого сокола, по-итальянски «фальконетто». Стреляют на дистанцию до одной сухопутной мили чугунными ядрами, в том числе и полыми. Последние делают с помощью двух форм в земляной лунке, соединив их перемычкой-подпоркой. После заливки чугуна выковыривают грунт из середины или так и оставляют. Расход металла намного меньше, а поражающая способность против кавалерии и пехоты не намного ниже. Говорят, именно благодаря фальконетам французы захватили север Апеннинского полуострова два с половиной десятилетия назад. Теперь такие пушки есть у обеих противоборствующих армий.

Фальконеты расположились впереди, встав метрах в двадцати друг от друга. Расчеты работали сноровисто. Командовал ими коротконогий офицер в вороненом латном доспехе, приехавший на дестриэ. Наверное, из рыцарей, о чем все должны знать и помнить. Я выставил прицельную планку на дистанцию четыреста метров и подождал, когда он закончит суетиться, остановится метров за десять позади батареи. Целил в живот ему, но попал выше. Командир батареи, дернулся, после чего наклонил голову, чтобы увидеть, что это ударило его в грудь? Мне показалось, что вырубился он, рухнув ниц, не из-за смертельной раны, а из-за обиды, что продырявили такой шикарный доспех.

— Упал! — радостно вскрикнула Кьяра, которая, вопреки моему приказу спрятаться, наблюдала, стоя позади меня.

Ландскнехты, стоявшие у ворот, прямо таки взревели от восторга. Для прицельного выстрела дистанция была невероятная. Для нынешних аркебузиров за счастье попасть в ростовую мишень с сорока метров. У ландскнехтов хватило мозгов сопоставить звук выстрела на чердаке дома и падение командира батареи.

— Кружка пива! — проорал кто-то из тех, кто слышал наш уговор.

Артиллеристы, позабыв о стрельбе, занялись своим командиром: четверо понесли его, а остальные пошли рядом. Возле фальконетов осталось по одному человеку. Вернулись минут через пятнадцать и начали наводить все орудия на ворота. Видать, из-за радостных криков ландскнехтов решили, что стрелок находится именно там. Руководил ими один из наводчиков, одетый в стеганку. Если она набита ватой, то возможны ненужные мне варианты. Первый выстрел помог определить поправку на расстояние.

Я подождал, когда наводчик вернется к своему фальконету и замрет на месте, собираясь отдать команду. Моя пуля опередила его на доли секунды, попав в голову. Упал навзничь, согласно своему статусу — не так, как благородный командир.

После продолжительного восторженного рева от ворот донеслось:

— Вторая кружка пива!

Батарея фальконетов все-таки выстрелила. По воротам попало всего одно ядро и повредило их не сильно. Остальные выбили выемки в стенах домов и каменной стене между ними. Следующего залпа не последовало. Никто не захотел брать на себя роль командира и получать пулю в голову. Примерно через четверть часа привели лошадей, которые утащили батарею фальконетов в тыл. Первый раунд мы выиграли. Может быть, самый главный, потому что, судя по радостным крикам, в Ваприо прибыли основные силы, благополучно переправившиеся где-то в другом месте и добравшиеся к нам по берегу реки. Видимо, мы отвлекали внимание противника. Просперо Колонна не откажешь в полководческом таланте.