ЧЁРНАЯ БАНДА

Тридцать четвертый роман (сорок четвертая книга)

цикла «Вечный капитан».

1.Херсон Таврический (Византийский).

2.Морской лорд.

3.Морской лорд. Барон Беркет.

4.Морской лорд. Граф Сантаренский.

5.Князь Путивльский.

6.Князь Путивльский. Вечный капитан.

7.Каталонская компания.

8.Бриганты.

9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10.Морской волк.

11.Морские гезы.

12.Морские гёзы. Капер.

13.Казачий адмирал.

14.Флибустьер.

15.Флибустьер. Корсар.

16.Под британским флагом.

17.Рейдер.

18.Шумерский лугаль.

19.Народы моря.

20.Скиф-Эллин.

21.Перегрин.

22.Гезат.

23.Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. Национальность — одессит. Второе дыхание.

34. Любимец богини Иштар.

35. Ассирийский мушаркишу.

36. Ворота богини Иштар.

37. Карфагенский мореход.

38. Меня зовут Корокотта.

39. Убей крестоносца.

40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.

41. Боги войны.

42. Боги войны-2

43. Боги войны-3

44. ЧЁРНАЯ БАНДА.

© 2026

ПЕРВЫЙ ТОМ

1

Я сразу заметил перемены на обоих берегах реки Траве. За без малого век город Любек изменился основательно. Он сильно вылез за крепостные стены и прочно обосновался на правом берегу, но заметно было увядание. Португальцы уже открыли путь из Европы в Индию вокруг Африки, испанцы стремительно осваивают Америку, англичане усилились и начали наглеть, русские уничтожили Немецкий двор в Новгороде и прекратили всякую торговлю с Западной Европой, правильно считая, что иностранный купец прокладывает путь вражеской армии. Любек все еще богат, но похож на старика, который живет за счет заработанного в молодости.

Я проплыл мимо купеческих судов, ошвартованных к каменным пристаням у обоих берегов. Это были большие, под тысячу тонн, каракки, длинные галеасы, маленькие каравеллы… На каждом десятки вертлюжных пушек калибром около дюйма, сейчас зачехленных. Члены экипажей разговаривали на разных языках, в том числе испанском. В предыдущую эпоху суда из тех краев сюда, если добирались, то очень редко. Я не видел ни одного.

Выше города я поджался к левому берегу. Где-то здесь должен браконьерствовать мой будущий слуга тринадцати лет от роду, рослый не по возрасту, худой, белобрысый и конопатый. На нем залатанная холщовая рубаха до колена, подпоясанная веревкой, и штаны до середины щиколоток. Босой и ноги в цыпках. Заметил его не сразу, потому что прятался за кустом. Рыбалка в реке без лицензии запрещена. У немцев надо платить за всё. Ловил не на удочку. Может быть, на закидушку или поставил небольшую вершу из ивовых прутьев.

— Эй, рыбак! Не прячься, я не из Любека! — крикнул я, заворачивая к берегу, и предложил: — Заработать хочешь? Помоги донести мои вещи до ближнего постоялого двора, только не самого поганого.

— На нашей улице плохих нет, — сообщил он, выбираясь из куста.

— Тебе лучше знать, — согласился я.

Когда лодка вылезла носом на мелководье, спрыгнул на берег и вытянул ее подальше от воды, чтобы не смыло волной. Надел кожаную портупею с саблей на левом боку и кинжалом на правом, закинул через плечо сагайдак, винтовку взял в левую руку, баул в правую.

— Бери весла, — приказал я, — а то лодку украдут.

— Днем вряд ли, много свидетелей будет, — возразил он. — Вот на ночь нельзя оставлять.

— Не знаешь, кому ее продать? — задал я вопрос. — Если найдешь покупателя, получишь десятую часть от ее стоимости.

— Конечно, найду! — радостно пообещал пацан.

— Как тебя зовут? — спросил я, хотя прекрасно знал.

— Ганс, — ответил, немного подумал и добавил: — Леммель.

После чего взял по веслу в руки и пошел впереди, постоянно оглядываясь, словно боялся, что я сбегу, оставив его без десятой доли от продажи лодки. Пацана очень интересовало мое оружие и особенно доспехи, такие необычные. Любопытство так и перло из него, но пока справлялся.

Улица пригородной слободы была вымощена булыжником. Недавно ее подмели. Раньше где-то здесь было ристалище и проходила грунтовая дорога, по обе стороны которой стояли одноэтажные деревянные дома с тростниковыми крышами. Теперь фахверковые двухэтажные, стены которых были как бы собраны из самых разных геометрических фигур, по большей части неправильных трапеций и треугольников.

— А ты кто? — спросил Ганс Леммель, не сумев совладать с любопытством.

— Ландскнехт, — ответил я. — Ищу, к кому наняться.

— Я слышал, сейчас император Карл собирается воевать с сарацинами! Он их всех побьет! — сообщил пацан восторженно, будто имеет личную выгоду с этого мероприятия.

Константинополь пал в прошлом веке. Осталась одна Римская империя, которая считает себя священной.

— Значит, к нему поеду, — сказал я.

— А можно мне с тобой? — закинул он. — Я буду тебе прислуживать. Я умею всё: и готовить, и стирать, и оружие чистить…

— … и браконьерствовать, — подсказал я.

— Есть хотелось, — смутившись, произнес Ганс Леммель в оправдание.

— В моем деле это положительное умение. Иногда задерживают выплату денег, перебиваешься рыбалкой, — поделился я и сам задал вопрос, на который знал ответ: — А родители не будут против?

— Они померли от черной смерти. Я у тетки живу, маминой сестры. Она вдова, своих трое, так что будет рада избавиться от лишнего рта, — поведал он.

— Если поможешь продать лодку и приведешь тетку, чтобы подтвердила, что не возражает расстаться с любимым племянником, возьму тебя с собой, — пообещал я.

— Она согласится! — радостно заверил пацан.

Так и будет. Тетка со снулым лицом монахини, облаченная во все черное — вдовий цвет, придет на постоялый двор перед ужином. Я не очень понравлюсь ей. Наверное, ожидала увидеть зрелого мужчину, а не юношу лет восемнадцати. В это время со мной рассчитывался покупатель лодки, ее сосед с бульдожьим лицом и серыми глазами, полными недоверия. Он раз пять спрашивал меня, не краденая ли лодка? Успокоился только после того, как я сказал, что он видел ее, что здесь такие не делают.

Заметив, что мне отдают серебряные монеты, отвела взгляд, будто подсматривала за чем-то неприличным, и тихо попросила:

— Не обижай сироту.

— Постараюсь, — пообещал я. — Голодать он точно не будет.

— Дай бог! — перекрестившись, произнесла женщина, обняла племянника, который был почти с нее ростом, поцеловала в щеку, перекрестила, беззвучно шевеля тонкими бледными губами, и ушла, не оборачиваясь и вытирая глаза концом черного платка.

2

По дороге из Любека в Гамбург неторопливо следует купеческий караван. Мне кажется, он раза в два длиннее тех, что ездили здесь в предыдущую эпоху. Мы с Гансом путешествуем на нынешнем немецком варианте дилижанса. У него два ряда сидений на пять человек каждое, но не напротив друг друга, а спиной. Есть подставка для ног. Можно спрыгнуть на ходу, пройтись и вернуться на свое место. Сверху крыша для багажа, заодно защищавшая от дождя. Впрочем, нам повезло с погодой, было не жарко и не холодно. Спинки немного наклонены внутрь. При некоторой сноровке можно покемарить. У моего слуги получалось, а у меня нет. Ганс или спал или болтал без умолку, восхищаясь или возмущаясь всем подряд, причем одно и тоже явление или предмет могли по очереди вызывать у него оба эти чувства. Этим напоминал мне Афоню из предыдущей эпохи. Я купил ему приличную одежду и деревянные сабо с веревочными завязками, чтобы своими лохмотьями не позорил меня. Старую одежду пацан отнес своей тетке, которая выкроит из нее что-нибудь для своего сына.

Остановки были на тех же самых местах, что и раньше, и торговали там тем же. Мне даже показалось, что одна из старых торговок молоком опознала меня, хотя так долго прожить не могла. Она с восхищением смотрела, как Ганс за три захода выдул целую глиняную темно-коричневую кринку молока, а потом умолол половину каравая из смеси пшеничной и ячменной муки. Употреблять эти продукты вместе, как это сделал я, у него не получалось.

В Гамбурге мы пересели на двадцатичетырехвесельный шкут, который вез в Прагу бочки с соленой сельдью из Дании. Кроме нас, плыла до Дрездена семья с пятью детьми, которые носились по кормовой части судна с утра до вечера, поэтому я проводил время на коротком полубаке, где лежал или сидел, глядя на проплывающие мимо, встречные галеры и баржи и леса, поля, деревни, города…На Эльбе тоже все было по-старому. Возле каждого приличного населенного пункта находился таможенный пост, где собирали плату за возможность проплыть мимо. Видимо, это было обязательным приложением к их статусу.

Прага сильно разрослась и при этом опустела. То тут, то там попадались брошенные дома. Это случилось по двум причинам. Как по мне, первая и главная — истощение серебряных рудников в Кутне-Горе и окрестностях. На них еще что-то добывали, но не сравнить с тем, что было лет сто назад. Теперь поставщиком драгоценного металла стал город Иоахимисталь или, как называли чехи, Яхимов, расположенный на северо-западе королевства, на границе с Саксонией, но там тоже запасы не бесконечные. Вторая причина была следствием первой — королевский двор находился в Буде, как сейчас называют Будапешт. Наверное, там спокойнее и сытнее. Богемией и Венгрией правит Людовик, племянник польского короля Сигизмунда, внука Ягайло. То есть можно сказать, что оба королевства под протекторатом Польши. О гуситах еще помнят, сравнивая их с чумой. Впрочем, я разговаривал не с бедняками, у которых могло быть иное мнение.

В Праге я нанялся охранником купеческого каравана, следовавшего в Вену, и купил двух гнедых меринов, верхового и вьючного. На первом ехал сам налегке, на втором — Ганс Леммель с багажом. Впрочем, первые дня три пацан больше шел пешком, ведя коня на поводу. Для езды верхом нужна практика, привычка, иначе сильно растираешь бедра и болят колени и голени из-за того, что неправильно держишь ноги, разводя их в стороны. На стоянках я указывал ему на ошибки. Ганс внимательно слушал, искренне обещал именно так и сделать — и через полчаса слезал с лошади и топал на своих двоих, благо караван двигался медленно.

Переход занял тринадцать дней. Я бы в одиночку добрался быстрее раза в три, но это было бы опаснее, потому что на дорогах промышляет много банд из бывших ландскнехтов, которые сидели без дела, и накладнее. Меня и слугу по предварительной договоренности кормили утром и вечером, обеспечивали ночлегом, а по прибытию заплатили мне горстью медяков и одним иоахимисталером, как называли монету в честь города, в котором ее чеканили, или сокращенно талером. Она весом двадцать девять с половиной граммов с содержанием серебра высшей пробы двадцать четыре и две десятые, то есть равна по стоимости золотому дукату или флорину. На аверсе изображен святой Иоахим, покровитель шахтеров, а на реверсе — геральдический лев и титул нынешнего богемско-венгерского короля Людовика. Этой монеты должно хватить мне на проживание и питание в Вене, пока найду нанимателя на войну или другую выгодную работенку.

После расчета я перебрался на другой постоялый двор, поменьше, потише и подешевле. Он уже больше напоминал гостиницу. Между двумя крыльями с каменным первым этажом и фахверковым вторым находился узкий двор, телега с трудом развернется. Со стороны улицы был тоннель с двустворчатыми дубовыми воротами, а рядом с ним, правее, крыльцо главного входа, ведущее в столовую для постояльцев, которая вечером превращалась в пивную, хотя можно было и вино заказать. В левом крыле на первом этаже была конюшня всего на шестнадцать стойл по обе стороны от центрального прохода и пять небольших кладовых, а на втором — сеновал и дальше глухие комнаты для постояльцев. Окна, невысокие и узкие, закрываемые деревянной ставней, были только в коридоре, который шел по периметру всего здания до скрипучей деревянной лестницы, ведущей на первый этаж, в столовую. Так что незаметно не проскочишь мимо хозяина, радушного круглолицего толстячка, почти все время торчавшего за стойкой, на которой лежал в специальных козлах бочонок с пивом, и насупленной тощей хозяйки, которая подменяла его или подгоняла прислугу.

Кормили нас утром и вечером бобами с кусочком жареной рыбы. Плюс кружка пива емкостью грамм триста или раза в полтора больше молока. Мне это быстро надоело, поэтому на второй день проехался по окрестностям с мыслью добыть хотя бы кролика. Мысль купить мясо на рынке отмел сразу. С моим статусом шляться по рынкам западло, а хозяйка постоялого двора не внушала мне доверия. Рыба, которой нас кормили, была мелкой и, как подозреваю, не первой свежести. Кроликов так и не нашел, но километрах в пяти от города на большом лугу со скошенной травой, на котором паслись без пастуха десятка три тучных пятнистых коров, подстрелил пару куропаток. В первый раз с дюжину их с фурканьем взметнулись чуть ли не из-под копыт коня, испугав его и меня. Летели низко и по плавной дуге. Я заметил, где сели, подъехал туда, спутал коня, чтобы попасся, и, подкравшись, завалил пару рябых птиц, похожих на укороченных сзади куриц. Выбирал самцов, у которых расцветка ярче. В кого на самом деле попал, не знаю.

Куропатки были приготовлены поварихой и съедены мной и Гансом на ужин. На вопрос, где взял их, ответил, что купил по дешевке у какого-то мужика в деревне, через которую проезжал. Не думаю, что мне поверили, но больше не спрашивали, хотя этот браконьер поджидал меня в засаде каждый раз, когда я отправлялся на конную прогулку.

3

Вена по нынешним меркам довольно большой город с населением около ста тысяч человек. Хозяин каравана, который я охранял, заверил меня в Праге, что император Карл сейчас именно там. Может быть, купец не врал, просто сведения устарели. С конца апреля эрцгерцогом (выше герцога, но ниже короля) является Фердинанд, младший брат правителя, по слухам, человек не воинственный. Узнав, что императора в городе нет и никому пока не нужны наемники, я начал расспрашивать, кто готовиться воевать с Османской империей, как после завоевания Константинополя стали называть свое государство тюрки. Теперь ведь истинные наследники Римской империи они, а не какие-то западные самозванцы. Оставалось захватить Рим — и больше никто не сомневался бы. Я знал, что тюрки дважды доберутся до Вены, но так и не смогут захватить ее. Случится это нескоро.

Тогда я начал выяснять, кто с кем воюет. Единственный серьезный конфликт происходил на Апеннинском полуострове, где испанцы под командованием своего короля Карла и заодно правителя Священной Римской империи германской нации или просто Империи, бодаются с французским королем Франциском, который тоже претендовал на самый высокий трон в Западной Европе. Я решил отправиться туда и наняться к любому из них, кто возьмет. Оставалось найти попутный караван, чтобы не тратить деньги на дорогу. Я обошел несколько больших постоялых дворов, на которых останавливались итальянские купцы, выбрал на каждом по смышленому слуге и пообещал пражский грош, если поможет мне устроиться охранником. После чего убивал время, ожидая, когда удача улыбнется.

Она объявилась в виде отряда из девяти человек, которые охраняли купеческий караван из Лейпцига. После того, как с ними расплатились, остановились на том же постоялом дворе и. как предполагаю, по тем же причинам, что и я. Вечером устроили знатную попойку, свернув носы десятку местных пьяниц и перебив немало посуды, за которую заплатили утром. Я не видел побоище, только слышал из своей комнаты, потому что, догадавшись, что будет дальше, ушел к себе сразу после ужина и Гансу приказал не высовываться. Мы с ним снимали комнату с одной низкой деревянной кроватью с матрацем, набитым сеном, но без подушки. Слуга спал на полу на втором таком же, который утром, свернув, прятал под мое ложе.

На следующий день я съездил на охоту и вернулся с уткой, подстреленной из лука на берегу Дуная. Птица упала в реку, и ее прибило к тростнику. Пришлось разуваться, снимать штаны и лезть в воду, довольно теплую. Когда выбрался с добычей на берег, увидел, что ко мне бегут три типа, вооруженные копьями. Не стал выяснять, кто это — грабители или егеря. Сейчас между ними нет разницы. Вскочив на коня, полуголым ускакал к лесу, где облачился, а потом поехал на постоялый двор.

Ганс сидел на колоде возле дровяника и с умнейшим видом ковырялся пальцем в носу. Пропадает в нем философ. Увидев меня, бросился навстречу, чтобы расседлать коня, отвести в конюшню.

В это время во двор вышли три новых жильца. У одного был фингал под левым глазом, а у другого болячки на пухлых губах. Местные в долгу не остались.

Третий, их командир, здоровенный мужик лет сорока с густыми усами на давно не бритом лице с грубой и словно бы поклеванной кожей, поинтересовался, увидев утку в моей руке:

— Где взял ее?

Я не собирался общаться с ними, но стояли у двери, не обойдешь, поэтому выдал расхожую фразу из моей юности, которая на немецком звучала не так красиво:

— Купил-нашел, едва ушел. Хотел отдать, но не смогли догнать.

Троица весело заржала.

— Хозяин постоялого двора сказал, что ты ландскнехт. Кому служишь? — отсмеявшись, задал командир второй вопрос.

— Сейчас никому. В активном поиске, — произнес я еще одну фразу из своей первой эпохи.

— Ты католик или лютеранин? — продолжил он допрос.

Протестантов еще нет, но протестантизм уже есть. Император Карл объявил Мартина Лютера еретиком, учение которого, благодаря этому пинку, еще быстрее зашагало по Северной Европе, где население менее выпендристое и более расчетливое, не жалеющее кормить разряженных и зажравшихся священников.

— Ландскнехт, — ответил я.

— В смысле? — не понял командир.

— Если платят католики, то католик, если лютеране — лютеранин, — растолковал я.

Моя беспринципность еще раз рассмешила их.

— Через день мы отправляемся с караваном в Грац. Там наймемся к кому-нибудь, кто едет в сторону Рима. В тех краях сейчас война идет, ландскнехты нужны. Не хочешь составить компанию? — предложил он.

— С удовольствием! — радостно согласился я.

Звали командира Георг Бирхалс (Пивная глотка). И действительно, этот напиток употреблял в неимоверных количествах. Возможно, это был псевдоним. Я назвался Александром Гофманом, то ли в честь известного химика, то ли малоизвестного писателя. Сказал, что родом из ливонской Нарвы, которая на границе с Московией. Это объясняет мой не самый идеальный немецкий. Впрочем, сейчас в каждом регионе свой диалект, с трудом понимают соседей. По легенде отец был немцем, служил в гарнизоне, а мать венецианка, поэтому, кроме немецкого, свободно говорю на итальянском и русском и немного на шведском, датском, французском, испанском и польском. Моя семья умерла во время чумы, а я выжил, потому что был в рейсе, служил на купеческом корабле. Теперь вот решил поискать счастья на суше. Поскольку первое время не сразу отзывался на якобы свою фамилию, мои сослуживцы сделали вывод, что это псевдоним. Для наемника — типичное явление. Не хочет человек называть настоящую, значит, на то есть причины. В этой среде не принято лезть к соратнику с нескромными вопросами. Можно нарваться на скромный ответ кинжалом

4

Дорога до Граца заняла неделю. В день одолевали километров двадцать пять-тридцать. Места там красивые. Лесов пока что много, а это, так сказать, дополнительный фактор риска для путешественников. Наш караван был не очень большой, всего с полсотни телег и арб. Идеальный вариант для нападения банды из пары сотен человек. Приходилось постоянно быть наготове. Доспехи не снимали, хотя погода стояла жаркая. В моих было легче, чем в железных шлемах и хауберках. На вопрос «Из чего сделаны?», отвечал, что из кожи, пропитанной каменной пылью. Весят меньше «белого» доспеха, а защищают не хуже. Привезены из Средней Азии. Обошлись мне в три цены хауберка. Потратил на них почти всё, что получил от продажи родительского дома и другого наследства. Ещё донимали оводы и мухи. Их было так много, будто слетелись со всего герцогства.

В советское время у города было второе название Ленинграц из-за сильного влияния коммунистов и профсоюзов. Как и тогда, это второй по величине город Австрии. В нем много ткачей и пивоваров. Впритык к Грацу гора с замком на вершине и высокой дозорной башней. Говорят, что ни разу не был захвачен. Крутые склоны горы наводят на мысль, что не врут.

Задержались в Граце всего на два дня. Наш маленький отряд наняли в помощь уже имеющемуся, чтобы вместе охраняли купеческий караван, следующий в Венецию. Предполагаю, что мы не очень-то были нужны, но Георг Бирхалс сумел переубедить. У него потрясающее умение находить нужных людей, подавать себя и договариваться. Я уверен, что, попав в ад, наш командир устроится там подносчиком дров для костров, на которых будут варить и жарить всех остальных грешников, как нарисовано на фреске в церкви, расположенной неподалеку от постоялого двора, в котором мы жили. Георг Бирхалс имеет с каждого из нас процентов по десять или больше, но явно заслуживает этих денег. Я бы уж точно застрял в Граце надолго и сильно потратился, пока нашел бы, к кому наняться на службу. Отвык это делать, потерял навыки. В предыдущую эпоху ко мне приходили с просьбой взять на работу.

Дальше опять был неторопливый переход в жару и в сопровождении оводов и мух. Занял он шестнадцать дней. От предыдущего отличался тем, что нанял нас венецианец, поэтому на завтрак и ужин было белое вино средней паршивости, а не пиво такого же качества. К моему сожалению, разбойников так и не встретили. По договоренности с работодателем все трофеи были бы наши, но после возмещения ущерба, нанесенного каравану, если таковой допустим. Я подкинул Георгу Бирхалсу мысль, что надо бы договориться остальными охранниками и в случае, если разбойники натворят много дел, грохнуть купца и захватить и продать оставшееся. Так и не узнал, договорились или нет, потому что на нас никто не отважился напасть.

Венеция стала больше, выше и богаче. При этом на всём этом глянце появились трещины и потёртости. Португальцы сильно подвинули венецианцев в торговле благовониями и пряностями, резко сбив цену. Морские перевозки намного дешевле. Одна каракка может доставить из Индии за раз от пятисот до тысячи тонн. В первом случае для транспортировки по суше потребовались бы пара тысяч верблюдов с пропорциональным количеством охраны для каравана, растянувшегося километров на пять-семь. При этом скорость доставки была бы сопоставима. Вдобавок подключились испанцы, начавшие привозить из Центральной Америки в Западную Европу перец чили и ваниль.

Мы застряли в Венеции на неделю. Сперва Георг Бирхалс пробивал вопрос, не нужен ли венецианцам маленький отряд ландскнехтов. Никто не заинтересовался и именно потому, что нас мало. Посоветовали прибиться к какому-нибудь кондотьеру, как на Апеннинском полуострове сейчас называют командиров больших отрядов. Название происходит от слова «кондотта (договор)», который заключается между городом и наемниками. Георг Бирхалс такого не нашел или не захотел найти и договорился сопроводить купеческий караван в Рим.

Пока он занимался этим, я прогулялся по местам боевой славы. Если не считать площадь Святого Марка, которая приблизилась к тому, какой увижу ее в начале двадцать первого века, всё остальное было другим. Что-то изменилось больше, что-то меньше. Стало грустно, будто побывал на могиле родственника. Утешился хорошим вином, не местным, привезенным из-за границы, то есть из других областей Апеннинского полуострова, разделенного на множество государств, которые постоянно воевали между собой, заключая самые невероятные союзы.

Ехали мы по старой дороге Фламиния. Сперва вдоль моря до Римини, а потом через Апеннинские горы на Рим. Когда двигались на подъем, одолевали километров двадцать в день, а иногда и меньше. После остановки на ночлег я отправлялся на охоту. В горах леса не поделены. Охоться, где хочешь. Дважды добывал серн возле рощ пробкового дуба. Не знаю, что они там делали, ведь желуди еще не созрели. На стволах деревьев видны были соскобы. Первый, который называют мужским, потому что кора грубая, низкого качества, делают, когда дуб достигнет лет двадцати пяти, а второй и последующие, женские, лет через десять каждый. Пока что используют для изготовления паркета и подошв для обуви. На пробки идут отходы. Стеклянные бутылки пока что товар штучный, не каждому по карману. Как по мне, пробковый пол самый лучший. Звукоизоляция офигенная, приятно ходить босиком, потому что кажется теплым и малехо пружинит, и при этом выглядит очень красиво.

Спустившись в долину, пошли быстрее, делая километров по тридцать в день. Поражало количество виноградников и оливковых садов. Такое впечатление, что аборигены теперь употребляют только жидкую пищу. Отары овец и коз убеждали, что это не совсем так. Обычно пас их один человек с длинным посохом, за который держался двумя руками, замерев и уставившись на нас. Видимо, купеческий караван — это что-то типа яркой рекламной вставки в его тусклый сериал под названием «Жизнь». Смотрел отчужденно, потому что приобрести то, что мы везем, все равно не сможет или не решится.

5

Вечный город пока что подтверждает свое название, данное ему поэтом Альбием Тибуллом. Рим стал больше по площади и при этом малолюднее. Исчезли почти все инсулы. Преобладают одно-двухэтажные каменные дома с большими огороженными дворами и часто с садами и огородами. Много пустырей, на которых стоят шалаши местных бомжей. Не знаю, как их сейчас называют. Город стал более сельским, что ли. Никто не знает, сколько сейчас в нем постоянных жителей. По моим прикидкам около пятидесяти тысяч. Я исходил из того, что во время моего предыдущего проживания в Риме людей на улицах было раз в двадцать больше, постоянная толчея, а тогда здесь жило под миллион. Исчезли многие храмы, как и мои дома. Что осталось прежним — это вонь. Такое впечатление, что здесь по-прежнему гадит целый миллион. Интересно, живет ли в Риме хоть один мой потомок? Если да, то по женской линии. Мужчин захватчики уничтожают в первую очередь.

Вернувшись после грустной прогулки по городу в дешевый постоялый двор, в котором мы поселились после расчета с хозяином каравана, я увидел во дворе своих соратников, бурно, прямо таки по-итальянски, обсуждавших что-то. Видать на них повлиял местный воздух.

— Что случилось? — поинтересовался я.

— Пока ничего, — ответил Георг Бирхалс. — Я нашел кондотьера, который предлагает по пять золотых флоринов в месяц, но набирает только конных аркебузиров.

— И в чем проблема? — не сразу врубился я.

— Только у двоих, у тебя и Вилли, есть аркебузы, — проинформировал он.

— Так купите. Стрелять научу за полдня, — предложил я.

— Они дорого стоят, — возразил он. — Вдруг не договоримся, придется продавать их, потеряем много!

— Уверен, что пригодятся. Спрос на стрелков из аркебуз будет расти, — не согласился я.

— Не привык я к ним. Грохота много, а толку мало, — честно признался командир нашего маленького отряда. — Копьем и мечом сподручнее воевать.

— За пять флоринов в месяц и богатые трофеи потерпишь, — подсказал я и предупредил: — Если сейчас не перейдешь на аркебузу, то потом все труднее будет. Наверное, рыцарям уже меньше платят, чем стрелкам.

— Столько же, — сообщил он. — Вот это меня и настораживает. Если так пойдет и дальше, то придется до конца жизни купеческие караваны охранять, а мне это чертовски надоело. Хочется захватить богатые трофеи и осесть где-нибудь, купив дом и землю.

— Мне тоже. Так что, если не хочешь покупать аркебузу, скажи мне, кто нанимает, — попросил я.

— Джованни ди Медичи, родственник нынешнего Папы Римского, — поделился информацией Георг Бирхалс. — Пока не ходи к нему. Может, мы все-таки купим аркебузы, научишь стрелять из них.

— Да запросто, — пообещал я, потому что понятия не имел, где искать этого представителя очень известной фамилии.

Не идти же на Ватиканский холм, на котором раньше были виноградники и оливковые сады, а сейчас обитает Лев, Папа Римский, он же до принятия сана тезка кондотьера.

Ландскнехты таки решили купить аркебузы, но не все. Четверо предпочли остаться охранниками караванов и утром ушли на постоялый двор, где располагался купец из Венеции, от которого в Риме ушли почти все, несмотря на то, что платил исправно и кормил не слишком плохо. Запахло войной, и охранники подались в ландскнехты. Император Карл пообещал Льву, папе Римскому, вернуть Пьяченцу и Парму семье Медичи и заимел богатого союзника в войне с Франциском, королем Франции. Папская казна позволяла набирать лучших. Из-за этого цены на аркебузы поползли вверх.

В квартал оружейников мы отправились все вместе. Это были три короткие улицы на бывшем Марсовом поле с двухэтажными каменными домами. На первом была мастерская или кузница, на втором жила семья. Огнестрельное оружие продавали на улице возле реки. Может быть, чтобы ближе было носить воду во время пожара и/или доставлять древесный уголь, потому что во многих домах были кузницы. В них, вставив в середину толстый железный прут, ковали стволы длиной сантиметров семьдесят плюс-минус десять, как у среднего охотничьего ружья двенадцатого калибра. Затем отверстие рассверливали там же или в соседней мастерской, чтобы было круглым, и делали запальное отверстие с полочкой с правого бока, а не сверху, как у более ранних версий. Ложе изготавливали из древесины грецкого ореха почти на всю длину ствола и с прикладом-крюком, за который держались рукой во время выстрела. К нему крепили фитильный замок с зажимом для пропитанного селитрой шнура и спусковым крючком. Уже есть колесцовые замки, удорожавшие оружие раза в три, поэтому позволить себе такой могли только богачи. Калибр около пятнадцати миллиметров. Даже у сделанных в одной мастерской могут быть разные, поэтому пули каждый отливает себе сам. Расплавляют свинец и выливают через плашку с круглым отверстием, которую держат высоко над сосудом с холодной водой, благодаря чему получаются почти сферические шарики. Порох уже зерненный, но качество все еще желает лучшего. Засыпают в ствол специальным бронзовым мерником в количестве, равном половине веса пули. На роль пыжа используют клок пакли, овечьей шерсти, материи или кусок бумаги, которой уже много, стоит недорого. Из аркебузы стреляют, зажав приклад подмышкой или с подставки-рогатки, воткнутой в землю. У некоторых есть на стволе прицельная мушка. Точность все равно низкая, но метров с тридцати попадают во всадника или хотя бы коня. На такой дистанции пуля пробивает любые нынешние доспехи. Раны жуткие, «грязные». Даже если попала не в жизненно важные органы, можно завернуть ласты от заражения. Тем более, что лечат сейчас такие раны, обливая кипящим оливковым маслом.

Выбирали оружие долго, а торговались еще дольше. Предложение было большое. Огнестрельное оружие становится всё востребованнее. Я осматривал аркебузы, говорил, что в них хорошо, что плохо и почему. Отсеивал только совсем уж никчемные образцы. Дальше дело было за покупателем. Хочет не совсем хорошее, но подешевле, или наоборот. Георгу Бирхалсу, у которого деньги водились, посоветовал купить с колесцовым замком, изобретенным Леонардо да Винчи, недавно почившим. Жаль, что не пересеклись. У меня было к нему много вопросов.

— Избавишься сразу от многих проблем, каждая из которых может стоить тебе жизни. Да и стрелять с ним намного легче и быстрее, — посоветовал я командиру нашего маленького отряда.

Как догадываюсь, проблемы не сильно пугали его, а вот легкость и быстрота показались важными. Я выбрал из трех образцов, имеющихся в продаже, самый лучший. К нему дали ключ для заводки пружинного механизма и запас кремниевых стержней. Другие два забрала пара немецких ландскнехтов, разряженных в разноцветные одежды, из-за чего напоминали бы клоунов, если бы не внушительные габариты и бандитские рожи. Они тоже собирались наняться в отряд Джованни ди Медичи.

Купив порох и готовые пули, мы сразу отправились за город, где испытали покупки, постреляв в толстые пробковые дубы с дистанции метров пятнадцать-двадцать, чтобы уж точно не промахнуться. Я рассказал теорию, а Вилли показал, как надо заряжать и целиться. Сделали по несколько выстрелов, и кое-кто даже умудрился промахнуться. Было много смеха и ругательств. Через пару часов все стали опытными аркебузирами.

— Да, это тебе не обучаться годы, как мечом и копьем владеть на скаку, — сделал вывод Георг Бирхалс.

6

База Джованни ди Медичи располагалась милях в трех севернее Рима в большой латифундии, принадлежавшей Патримониуму святого Петра, или Церковной области, или Папскому государству. Часть зданий была из римского бетона и плинф. Видимо, принадлежали ранее какому-нибудь древнеримскому богачу. К ним сделали пристройки из камня и кирпича. Предполагаю, что в те времена здесь выращивали овощи для жителей столицы, трудились сотни рабов. Сейчас везде были виноградники, для обслуживания которых, не считая сбор урожая, требовалось меньше людей. Пустующие здания превратили в казармы, в которых обитало несколько десятков воинов. Судя по яркой, разноцветной одежде, это были ландскнехты, слетевшиеся сюда на запах денег из многочисленных немецких княжеств. Они развлекались, как умели, в тени высокого здания. В основном играли в кости. Увидев наш маленький отряд, отвлеклись на пару минут, перекинулись нелестными мнениями о нас, и вернулись к азартному процессу. Только один подсказал нам, куда надо проследовать. В семье не без урода.

Мы въехали в длинный двор, образованный главным корпусом с фундаментом из римского бетона, первым этажом из камня, вторым из плинф и третьим из нынешнего коричневатого кирпича, и тремя двухэтажными крыльями из камня. Возле полукруглого крыльца из каррарского мрамора, белого с серыми «паутинками», стояла охрана из десятка аркебузиров.

— Наниматься приехали? — спросил пожилой воин с немодной сейчас, длинной бородой, светло-русой и частично седой с левой стороны, и, зная ответ, приказал: — Сейчас доложим капитану. Постройтесь в линию и с лошадей не слезайте, он осмотрит. Слуги пусть в стороне подождут.

Один из воинов зашел в здание, а остальные завязали разговор с нами, расспрашивая, кто и откуда. Нашлись земляки, и разговор пошел о том, что творится в немецких землях. На наши вопросы о том, как им здесь служится, отвечали уклончиво. Значит, или слишком хорошо, или слишком наоборот. Если нас не наймут, собирались сразу отправиться в Милан, который сейчас под властью французов, чтобы наняться к ним. Купеческих караванов в ту сторону не было в Риме. Решили не ждать. Может, попадется в каком-нибудь городе по пути.

Кондотьер или, как называли подчиненные, капитан Джованни ди Медичи вышел минут через пятнадцать. Ему двадцать три года. Роста среднего, склонен к полноте. Вьющиеся рыжевато-темно-русые волосы длиной до плеч и аккуратно расчесаны, словно прихорошился у зеркала перед выходом к нам. Лицо пухловатое, округлое. Нос по итальянским меркам можно назвать коротким. Под ним пышные усы, свисающие вниз, хотя концы безуспешно пытаются загнуться вверх. Губы полные, но при этом не кажутся чувственными из-за изогнутости, какая появляется у людей, привыкших властвовать. Я обратил внимание, что знать на Апеннинском полуострове больше похожа на германцев, а беднота мало отличается от римлян начала новой эры. Одет представитель семейства Медичи в гранатово-красный нынешний вариант пурпуэна, который здесь называют джуббоне, более узкий, длиной до середины бедер и с пышными рукавами с разрезами, обшитыми по краю черной ниткой, через которые проглядывала нижняя рубаха, ярко-желтая, штаны до колена, левая половина которых была ярко-красной, а правая темно-красной, и чулки противоположных цветов. Обут в темно-коричневые туфли без каблуков, острые носы которых не очень длинные и лишь немного загнутые вверх, чтобы не цеплялись во время ходьбы. На черном кожаном ремне слева висел кинжал с рукояткой из слоновой кости в ножнах из дерева черного цвета с золотыми кольцами и бутеролью.

Наметанным глазом он оценил нас, кивнул, удовлетворенный увиденным, и спросил на корявом немецком языке:

— Кто из вас лучший стрелок?

— Можно начать с меня, — произнес я на итальянском.

— Стань возле рогатины и попади вон в ту мишень, — перейдя на родной язык, приказал он, показав сперва на воткнутую в землю подставку для аркебузы, а потом на деревянный щит размером метра два на полтора, приделанный к стене противоположного глухого крыла, шагов на семьдесят дальше.

Я решил понтануться, заявил:

— Могу прямо отсюда.

Повернув коня полубоком к мишени, достал из закрепленного справа сразу за седлом коричневого кожаного чехла винтовку, уже заряженную, потому что предполагал сдачу вступительного экзамена, и прямо из седла прицелился, приложив приклад к плечу, и выстрелил. Звук во дворе прозвучал громче, резче, испугав лошадей, которые, включая мою, шарахнулись, еле успел схватить повод и сдержать. Пуля попала почти в центр. Мишень, закрепленная неплотно, гулко щелкнула, выкинув сверху и с боков легкие облачка светло-коричневой пыли.

— Твою мать! — дружно выдохнули немецкий вариант этой фразы караульные и те, кто приехал со мной, то ли возмущаясь, что чуть не вылетели из седел, то ли поражаясь моей меткостью.

— Отличный выстрел! — восхищенно согласился с ними на итальянском Джованни ди Медичи и спросил: — Судя по говору, ты из Венеции?

Видимо, я приобрел его за неделю, пока торчали в этом городе.

— Из Ливонии, — ответил я. Поняв, что собеседник не настолько хорошо знает географию, уточнил: — Это германское княжество далеко отсюда на северо-востоке, но мама была венецианкой.

— Значит, ты пошел в мать, потому что венецианки — мастерицы на меткое словцо! — пошутил он и приказал на ломаном немецком языке командиру караула: — Отведи их во вторую роту Пауло Дзаппа.

Наш лейтенант был крепышом с мощной грудной клеткой и довольно буйным характером, что не вязалось с его именем, которое можно перевести, как маленький или скромный. Густые курчавые черные волосы образовывали как бы ореол вокруг головы, из-за чего подчиненные в шутку называли его святым из преисподней. На момент нашего зачисления таковых было всего сто двенадцать человек. Четкого штатного количества воинов в роте пока что нет, но принято считать, что около трех сотен. Как старожилы поделились с нами, пополнение прибывает каждый день. Пока что берут всех, кто умеет зарядить аркебузу и выстрелить в нужном направлении. Располагалась наша рота в бывшем сеновале, высоком и длинном, где вдоль стен соорудили двухъярусные нары, а посередине были составлены из нескольких длинный стол на Х-образных ножках и две лавки по обе стороны его из досок, положенных на чурки. В помещении все еще стоял сильный запах сена и водились мыши, изредка и тихо попискивавшие.

Как только разместились, Пауло Дзаппа на довольно сносном немецком языке очень тонко намекнул:

— У нас тут новички с уважением относятся к старожилам.

Георг Бирхалс намек понял и предложил от имени всех нас:

— Вечером сходим в трактир.

— Ближний в Риме, и придется там заночевать: ворота будут закрыты. Лучше здесь купить вино у эконома. Берет дороже, чем в городе, но хлопот меньше, — подсказал сотник.

Мы скинулись по одной венецианской серебряной лире, которая весит шесть с половиной граммов. Один золотой цехин, он же дукат, или флорин обменивают на семь таких монет. На аверсе изображен Иисус Христос, а на реверсе коленопреклоненный дож перед святым Марком. После чего сотник отвел Георга Бирхалса к пожилому эконому с гладко выбритым лицом и в черной мешковатой одежде из дорогой ткани, из-за чего походил на случайно разбогатевшего монаха. Они договорились, после чего нас позвали в винный погреб, чтобы доставить в деревянных ведрах емкостью литров двенадцать купленное вино в сеновал-казарму.

Погреб был глубоко под землей, десятка два каменных ступеней. У входа забетонированный яма для сбора вина, если будет разлив. По обе стороны у стен лежат на деревянных опорах, напоминающих кильблоки, огромные бочки емкостью с полтонны каждая. В помещении пованивало подкисшим вином и горелым буковым маслом, которым была заправлена бронзовая лампа эконома, напоминающая кувшинчик с тонкой рукояткой сбоку во всю его высоту. Нам продали белое не самого лучшего качества. Набирали из третьей бочки от дальнего края с правой стороны, хотя ближние слева, я проверил, постучав, были полными. Видимо, допродает прошлогодние остатки, а новое придерживает на продажу или для других целей. Наполнив девять ведер, эконом вышел из погреба вслед за нами, закрыв на большие висячие замки нижнюю и верхнюю двери, толстые и оббитые с двух сторон войлоком. Связка ключей, не меньше десятка, висела у него на ремне слева, поэтому поворачивался левым боком к двери, чтобы, не отвязывая, смог дотянуться до замка. Предполагаю, что лень — его самая главная черта характера, даже обгоняет жадность.

Собирались начать пьянку во время ужина, но терпеть так долго не хватило сил. Мы неполной ротой расположились за столом возле своих мест на нарах. Каждый пил из своей чашки, зачерпывая ею из ведер, поставленных на стол. Потихоньку к нам начали присоединяться солдаты удачи и их слуги из первой роты, в которой тоже большой недобор, до этого проводившие время во дворе. Вина хватило от силы на час. Разгоряченные выпивохи дружно отправились в Рим, чтобы продолжить там. К ним присоединились многие из тех, кто валял дурака во дворе. Ни у кого не отпрашивались, никого не предупреждали. Кто не в наряде, может делать, что хочет и где хочет. Я остался в казарме и не пожалел, потому что вечером слуги принесли нам с кухни шесть — по одному на двадцать человек — больших бронзовых котлов с вареными бобами, большие куски свиного сала, пучки лука-порея, шестьдесят караваев ячменного хлеба, недавно испеченного, с хрустящими корочками и одуряющим ароматом, и пять ведер белого вина, такого же, как мы покупали. Еда и вино были поделены между оставшимися, которых набралось человек тридцать, поэтому все, включая слуг, наелись досыта, не оставив ни крошки. Если мои нынешние соратники воюют так же, как едят, нас не победить.