Вериан

Две недели в темноте.

Вериан сидел на узкой кровати, прислонившись спиной к стене, и едва сдерживал смех от абсурдности ситуации. Темнота – это почти как вернуться домой. Он родился в подземелье, где свет считался роскошью, а тьма была естественным состоянием мира, и магическое зрение дроу превращало эту комнатушку в нечто среднее между сумерками и рассветом.

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как остатки масла эрителии впитываются в кожу. Боги, как же хорошо — впервые за год кожа не горела адским огнём южного солнца, не трескалась, не кричала от каждого движения. Он мог дышать без боли, мог двигаться свободно, мог думать, не отвлекаясь на постоянное страдание.

И думал он об Айвиэль.

О том, как она приходит, дважды в день, строго по расписанию, гасит свечу и садится рядом, втирая масло медленно, методично, с какой-то жестокой нежностью, от которой он теряет остатки разума. А он видит её — видит в этой темноте каждую деталь, потому что для дроу ночь прозрачна, как день для людей.

Чёрные волосы, рассыпающиеся по её плечам, светятся для его зрения, словно шёлк, пропитанный лунным светом, а красные пряди в них пылают, как языки пламени, вплетённые в ночь. Он помнил эти волосы наизусть — помнил их запах, текстуру, то, как они скользили между его пальцами три года назад, когда мир ещё имел смысл.

Её лицо всегда было сосредоточенным, строгим, с плотно сжатыми губами, словно она пыталась казаться безразличной. Но он видел — видел, как дыхание учащалось, когда она касалась его груди, как пальцы дрожали, опускаясь ниже, как в глазах мелькало что-то, чего она сама, вероятно, не замечала.

Она хотела мстить, хотела сделать больно. А он просто хотел, чтобы она не уходила.

Вериан усмехнулся в темноту, качая головой. Нашёл — таким вот идиотским, абсурдным, совершенно невероятным способом. Три года искал, и вот — нашёл на невольничьем рынке, в цепях, полумёртвым. Боги, у его жизни было чувство юмора уровня «сядь на пол и хохочи до потери сознания».

Он откинулся на тощую подушку, глядя в потолок, где дерево было старым, рассохшимся, с трещинами, в которых прятались пауки. Вериан наблюдал, как один из них плетёт паутину, и думал о том, насколько же всё пошло не так — и насколько же всё, парадоксально, пошло правильно.

Три года назад она ломала его одним присутствием.

Вериан помнил это чувство слишком хорошо — острое, пугающее, совершенно невыносимое. Айвиэль входила в комнату, и внутри что-то переворачивалось, рождая желание служить, защищать, отдать всё, что есть — власть, магию, гордость.

Сто лет назад он сбежал из подземелья, из Дома Ледяных Шипов, где правила его матушка — Зерин аш’Тэр, жрица Ллос, женщина, ломающая мужчин, как сухие ветки, просто потому, что могла. Матриархат дроу не просто устройство общества, а религия, закон, воздух.

Мужчины — собственность, инструменты, игрушки, которыми пользуются и которые выбрасывают, когда надоедают.

Вериан провёл две сотни лет жизни на коленях в буквальном смысле, учась подчиняться, молчать, терпеть боль и унижение, потому что такова воля матриархов, потому что иначе — смерть, быстрая или медленная, но неизбежная. А потом сбежал, поднялся на поверхность и стал собой — ледяным, неприступным, могучим, магистром, членом Совета Девяти Эвиора, тем, кто никогда, никогда не склонит голову перед кем-либо.

Сто лет свободы. Сто лет уверенности в том, что он больше никогда не окажется в чьей-то власти.

А потом пришла она.

Айвиэль — человеческая девчонка с огнём в глазах и смехом, от которого внутри всё переворачивалось, причём она не требовала подчинения, не ломала, не угрожала. Просто была — и этого хватало, чтобы он терял разум, чтобы хотелось отдать ей всё без приказов, без угроз.

А потом они нашли его.

Мать знала, где он, с кем, что для него важно.

Вериан аш’Тэр, беглый наследник Дома Ледяных Шипов, должен был вернуться немедленно и добровольно, иначе его вернут силой — и тогда наказание будет творческим, долгим, изощрённым.

А всё, что ему дорого, будет уничтожено. Всё, без исключений, без пощады. И Айвиэль — в первую очередь, потому что матушка знала, как причинить максимальную боль.

Он испугался. Впервые за сто лет испугался по-настоящему — не за себя, за неё, потому что у матери были агенты среди людей и эльфов, потому что Айвиэль была слишком заметной, слишком яркой, слишком живой. И он сделал единственное, что мог.

Сказал прилюдно, холодно, с ледяным презрением в голосе, которое отрабатывал десятилетиями: «Примитивная человечка годится разве что в рабыни или как временное развлечение». Видел, как её лицо побледнело, как глаза расширились — сначала от шока, потом от боли, потом от ярости. Видел, как она развернулась и ушла, держа спину прямо, не оглядываясь, не показывая слабости.

Слава богам. Слава всем чёртовым богам, она уехала, исчезла, растворилась где-то далеко, где матушка её не достанет.

А потом — ничего. Дроу не появлялись, угрозы исчезли, словно их и не было, мать молчала. Может, поверила в его равнодушие, может, решила, что он не стоит усилий, а может, просто занялась другими делами — в Доме всегда хватало интриг, предательств и крови.

Но дыра в его груди не зарастала.

Вериан искал — боги видят, как старался, нанимая лучших следопытов, используя магию, проверяя каждый слух, каждую зацепку, разъезжая по городам, спрашивая в тавернах, в гильдиях, в портах.

Ничего. Она исчезла, растворилась, словно никогда не существовала.

Год назад, он совершил самоубийственную глупость — поехал на юг. Юг для дроу — это как добровольно залезть в печь.

И его вырубили прямо на дороге — идиотски, банально, позорно для мага его уровня. Работорговцы, обычные люди, которые даже не поняли, кого поймали, просто увидели измождённого эльфа м экзотической кожей и решили, что это лёгкая добыча.

Потом была клетка, хозяева, о которых он не хотел вспоминать, потому что воспоминания жгли хуже солнца. Южное солнце, превращающее кожу в пылающий кошмар, в котором каждое движение отзывалось болью.

И, наконец, Лаэрт. Портовый город с солёным ветром, рынок, где его выставили на продажу, словно скот. И она — появившаяся из толпы, как видение, как сон, в который он уже не верил.

Вериан рассмеялся тихо, качая головой. Айвиэль выбрала Лаэрт — город, максимально невыносимый для дроу, город у моря, где солнце отражается от воды и слепит так, что хочется умереть. Город, в котором ее невозможно было найти, потому что никто не мог представить, что он сюда приедет добровольно.

Гениально. Жестоко. Идеально.

Но это же был город, где его не найдёт матушка, потому что слишком много солнца. Город, где можно быть счастливым с ней — красивой бесконечно, желанной бесконечно, злой, как фурия, мстительной, как богиня войны.

Его.

Вот так, магистр. Вот так.

Вериан медленно выдохнул, чувствуя, как решение оседает внутри — тяжёлое, как камень, упавший на дно колодца. Он завоюет её снова. Любой ценой.

Гордость треснула где-то внутри, рассыпалась пеплом.

Я твой, огненная Айвиэль.

Твой.

И докажу тебе это.