Не успеваю толком дыхание перевести, как звонит телефон, так и оставшийся в куртке. Неизвестный номер. Но, кажется, я знаю, кто это.

Принимаю вызов и прикладываю смартфон к уху.

– Да? Кто это? – спрашиваю с хитрой улыбкой.

– В смысле кто? Ник.

– Не знаю такого. Вы ошиблись номером.

– Если это не Света, и она дала мне чужой номер, я сейчас поднимусь и настучу ей по заднице, – рычит Никита, а судя по звуку, действительно куда-то идёт.

– Никита, я пошутила, – смеюсь, закрывая дверь на замок. – Это я.

– Малая, я тебя покусаю, честное слово, – толкает вкрадчиво. – И тебе понравится.

Лицо горит, смущение накатывает, но я не даю себе поддаться ему, продолжая говорить:

– Ты обещал не кусаться. И зачем звонишь?

– Убедиться, что ты меня не обманула. И больше так не шути, я ж проверю.

– Я постараюсь, – выдавливаю тихо, включая воду в ванне.

– Уж будь добра. А теперь чай и ванна. Не хватало ещё, чтобы заболела.

– Будет сделано, товарищ капитан, – смеюсь, перебираясь на кухню и отправляя остывший чай в микроволновку.

– Вот умничка. Всё, Принцесса, на связи.

– Пока.

Сбрасываю звонок и, глядя в окно, как отъезжает его большая машина, улыбаюсь. Никита коротко сигналит. Не знаю, видит ли он, но машу ему рукой.

Бог мой, почему мне так нравится этот мажор? Он опасен. Но такой обаятельный и красивый, что сопротивление бесполезно.

Выпив чай и съев кусочек пирога, второй перекладываю в контейнер, решив завтра отдать его Нику во что бы то ни стало. Заваливаюсь в горячую ванну, прикрыв глаза от удовольствия. Шикую, конечно, дважды за день валяясь в кипятке, но мне и правда стоит прогреться, дабы не заболеть. Не для того я домой приехала, чтобы в кровати провести все каникулы.

Сохраняю номер Ника и заглядываю в «Ватсап». Открываю его фотографию, увеличиваю. Рассматриваю смело и даже нагло. Так, как никогда не рискну изучать его вживую. У него просто безбожно красивая улыбка, от которой скулы обостряются, и на них невозможно не залипнуть. И причёска у него классная — на затылке и висках волосы короткие, но прикрыты волнистой шапочкой. А ещё на фото у него серёжка в ухе, которой не было вживую. И взгляд такой… притягательный, гипнотический.

В кого же я втюрилась? Какой он на самом деле? Такой ли, каким пытается казаться? И что за проблемы в жизни? Попробовать расспросить или не стоит лезть?

Поверх фото Ника высвечивается звонок от Измайленко. Кожу покалывает, словно она застала меня за чем-то неприличным, постыдным.

Набрав побольше воздуха, принимаю вызов и со злостью и раздражением шиплю:

– Ого, ты вспомнила, что у тебя есть подруга?

– Ого, ты ответила! – весело перебивает Ленка. – Красавчик рядом?

– Ты о том красавчике, которому наговорила бреда, что мне только семнадцать исполнилось, угрожала ему выдуманным дядей, а потом свалила под шум волны, оставив меня с ним вдвоём? О нём, да?

– Ну а о ком ещё? – тянет Лена, сто процентов закатывая глаза. – Я ему границы обозначила и дала вам пообщаться. Кстати, как он? Приставал? Или свалил сразу?

– А вот ничего тебе не скажу, подруга, – делаю нажим на последнем слове, давая понять, что друзья так не поступают.

– Эй, так нечестно! – возмущённо выкрикивает и тяжело вздыхает.

– Нечестно, Лен, оставлять меня с ним вдвоём, когда на мне даже трусов нет. Которые, между прочим, он и снял.

Не знаю почему, но у самой же эти воспоминания смех вызывают. Нет, это ж надо такое, чтобы парень при второй встрече оставил меня без трусов!

Ленка тоже хохочет. Пытается расспросить меня о Никите, но я свожу её старания к нулевому результату. Не готова пока с кем-то делиться нашим с Ником… взаимодействием. Сама ещё не понимаю, что случилось, что чувствую и как к этому относиться.

– Кстати, давай я приду к вам, помогу с готовкой, а то праздник в мою честь, а готовите вы.

– Расслабься и получай удовольствие. Ты сегодня героиня, так что отдыхай, мы всё организуем по высшему разряду.

Кровь стынет в жилах от мысли, что она рассказала своим о моём «героическом» спасении. Я не хочу это скрывать, но тётя будет переживать. У неё слабое здоровье и, кроме меня, никого больше нет.

– Лен, ты же не рассказала своим? – спрашиваю опасливо, прикрыв веки и погрузившись в воду до подбородка.

– Пф, нет конечно. Сама похвастаешься, если захочешь.

После ещё десяти минут расспросов о Нике, на которые успешно отмалчиваюсь, прощаюсь с подругой до вечера и выбираюсь из ванной. Закутываюсь в тёплый халат и обуваю мягкие тапочки. Останавливаюсь у зеркала, встроенного в дверцу шкафа. Разглядываю своё отражение.

Симпатичная мордашка. Но ничего особенного. Губы как губы. Глаза как глаза. Уши как уши. Что Ник в них нашёл?

Вспомнив, как касался их губами, как жарко дышал на кожу, уши начинает печь. Рывком отворачиваюсь от зеркала и решительно иду на кухню.

Фетишист, блин!

Снимаю с холодильника записку, оставленную тётей. Хмурясь, зачитываю вслух список блюд, которые она собиралась готовить на вечер.

Итак, начнём с самого нелюбимого в плане готовки — «Сельдь под шубой».

Следя за временем, нарезаю три салата и отправляю в духовку мясо с картошкой по-французски. Едва закрываю дверцу, хлопает входная дверь.

Запищав от радости, бросаюсь в коридор и крепко обнимаю любимую тётю. Она вся холодная с мороза. Пахнет зимой, тяжёлыми духами, хлоркой и больницей, где она подрабатывает санитаркой. Самый любимый и родной запах на свете. Она обнимает крепко и всхлипывает.

– Светочка… Девочка моя… Приехала. Я холодная.

И я с ней плачу, тараторю взахлёб, как скучала, как не хватало её.

Прообнимавшись минут десять, она наконец отстраняет меня и ругается:

– Замёрзнешь же сейчас. Хватит меня тискать. И что за запах? Ты готовила, что ли? Ну зачем? Я бы сама. А ты ночь в автобусе, отдыхала бы.

– А ты — сутки на работе, – пресекаю её возражения. – Я отдохнула, искупалась, поспала. Даже с Леной погуляли немного. Да и ты прекрасно знаешь, что не могу сидеть без дела. А теперь раздевайся, – помогаю ей снять тяжёлую дублёнку и вешаю на крючок, – купайся, приодевайся красиво и жди гостей. Они скоро уже приедут. А я закончу с готовкой и накрою на стол.

– Да щас же, – всплескивает руками тётя Нина, делая сердитый взгляд. – Будешь ты сама всем заниматься. Лёва с Гришкой придут и вытащат стол, потом и накроем. А ты давай тоже в порядок себя приводи, – кивает на растрёпанный, абы как завязанный пучок. – Покажи всем, какая ты у меня красавица, чтобы Гришка сразу предложение сделал.

– Тё-о-оть, – тяну, едва не закатив глаза. – Грише семнадцать. И он мне совсем не нравится, как парень. Мы с ним на один горшок ходили.

– И что? Твои родители тоже с пелёнок знакомы были. В одной коляске спали. А какая любовь у них была…

Память о родителях давно уже не причиняет боли, лишь приятное тепло в груди. Они у меня самые лучшие были. И если Бог так рано забрал их, значит, на то были свои причины. Потому и меня оставил, видимо, не пришло моё время, и мне предстоит сделать что-то важное.

В четыре руки доготавливаем праздничный ужин. Я неустанно отбиваюсь от тёти с её мечтами выдать меня замуж за младшего брата лучшей подруги. Переодеваюсь в простое, но красивое платье цвета спелой вишни. Оно плотно облегает грудь, а сразу под ней расходится крупными складками чуть выше середины бедра. Распускаю волосы и закалываю их крабиком. Немного подкрашиваюсь. Провожу кисточкой по губам, придавая им блеска. А сама думаю о том, как их касались губы Ника. И в дрожь бросает! Пальцы чешутся — так написать ему хочется! Этого я, конечно, не делаю.

Во-первых: я никогда не стану навязываться.

Во-вторых: понятия не имею, что ему писать.

В-третьих: всё равно бессмысленно.

Дребезжание дверного звонка отправляет все мысли о Никите в нокаут. Спешу открыть дверь и тут же оказываюсь в объятиях пышной, благоухающей жареной рыбой тёти Кати.

– Светочка, хорошая наша, с приездом! – громко оповещает всех соседей.

Она всегда такая громкая, что, уверена, за вечер тётя раз двадцать на неё гаркнет, чтобы разговаривала потише. Но этот её недостаток компенсирует любовь ко всем своим семи детям и огромное сердце, в котором есть место для каждого. Но и ещё непомерная доброта. Не сосчитать, сколько они помогали нам с тётей после смерти родителей. Я едва ли не жила у них, когда тётя работала на двух работах. Что бы тётя Катя не готовила, каждый день у нас на пороге был кто-то из её детей то с кастрюлькой супа, то с миской салата, то с противнем запеканки. Тетя ругалась на неё, а та только смеялась и отмахивалась, заявляя, что при девяти ртах, на которые приходится готовить, ещё два даже не ощущаются.

И сегодня вот тоже пришли с кучей тарелок.

– Света! Света! – втискивается в квартиру детвора.

Они облепляют меня со всех сторон. Все на одно лицо, но с широкими улыбками и светящимися глазами.

– Так, сначала еду на кухню, а потом обниматься, – командует их мама, и все как один скидывают обувь и проносятся мимо меня.

– Скажи, что ты скучала по этому шуму, – подмигивает Ленка, вручая мне горячий противень, а сама избавляясь от верхней одежды.

– Ещё как скучала, – улыбаюсь счастливо, ведь Измайленко — моя семья.

Едва успеваю вернуть подруге запеканку, как мне в ноги влетает трёхлетний и самый младший — Егор. Взахлёб что-то тарабанит. За ним подскакивают шестилетняя Иванна, восьмилетняя Аня, двенадцатилетний Витя, четырнадцатилетний Валентин. Наперебой расспрашивают, как у меня дела, как учёба, трещат о своей жизни.

Обнимаю всех по очереди. Для каждого нахожу несколько слов и привезённые из Питера подарки.

– Давайте за стол все, дайте Светочке дыхание перевести. Успеете ещё наговориться, – громогласно призывает глава семейства.

– Спасибо, – выдыхаю с облегчением.

Я, конечно, люблю всех малявок, но когда они все одновременно говорят — это самая изощрённая пытка и стопроцентная мигрень.

Осматриваюсь по сторонам и рассеянно спрашиваю у подруги:

– А где Гришка? Заблудился?

Её хитрый взгляд не предвещает ничего хорошего, как и слова:

– Он очень тщательно готовится к встрече. Ой, Свет, он так вымахал. Увидишь — не узнаешь. Ещё и качается.

– Нет, Лена, нет, – хохочу, мотая головой и выставив перед собой ладони. Отступаю назад. – Даже не думай об этом. Гришка для меня — брат. И всё. Откуда у всех эта навязчивая идея — свести меня с Гришей?

– Откуда-откуда? – разводит руками, сощурившись. – Гришка по тебе с трёх лет кипятком писается. Ты не представляешь, сколько он в зале торчал после твоего отъезда. Даже старался избавиться от дворового сленга. И подстригся. И всё это только, чтобы тебя впечатлить. Жаль мне его, разобьёшь братишке сердце.

– Ле-е-е-ен, – стону, закрывая ладонью глаза. – Я же не виновата, что не могу в него влюбиться.

– А в кого можешь? В красавчика Ника?

При его упоминании щёки предательски окрашиваются в розовый, а картинки всплывают в сознании. Его руки… Его губы… Его голос, дыхание, слова…

– Да при чём тут он вообще? – рыкаю, повысив голос. – Он просто помог.

– И чуть не набросился на тебя в машине.

– Ну, не набросился же.

Из зала раздаётся громкий смех тёти Кати, давая пару секунд передышки. Только жаль, что Лена не намерена отступать.

– А после? До квартиры хоть проводил?

– Нет, – выдавливаю, отведя взгляд в сторону.

– И номер не взял? – настаивает подруга, едва не зажав меня у стены.

– Нет.

– Не верю.

– И не верь, – бросаю резче, чем хотела, и выныриваю в сторону зала. – Пойдём к остальным.

Из-за такого количества людей, множества голосов и запахов наша небольшая квартира кажется совсем крошечной. Такое впечатление создаётся каждый раз, когда вся семья Измайленко собирается у нас. По этой же причине все праздники мы обычно проводим в их старом, но большом доме.

– Так, Светочка, давай садись и рассказывай всё в подробностях. Как академия, учителя, общежитие? Никто не обижает? Соседи хорошие? – хором задают вопросы взрослые.

– Девочки, садитесь. Светочка, что кушать будешь? – задаёт вопрос тётя, поочерёдно глядя на нас с Леной. – Леночка, ты тоже не стесняйся давай.

– Я ваше фирменное мяско, – включается подруга.

– Тогда я вашу запеканку, тёть Кать.

– Вот кто мои старания ценит! – выставляет палец перед лицами детей. – И носом не кривит.

Успеваю только вилку взять, как раздаётся новый звонок.

– О, а вот и Гришка! – хлопает в ладоши тётя Катя. – Светочка, открывай скорее.

Вздохнув, спешу в коридор и проворачиваю замок. Распахиваю дверь и дар речи теряю. Летом Гриша был моего роста и достаточно худощавым, с растрёпанными каштановыми волосами. А сейчас передо мной стоит молодой парень на голову выше меня. В дутой куртке можно увидеть только мощную шею, но и этого уже достаточно, чтобы понять, насколько крупнее он стал. Я даже робею немного, когда протягивает мне букет красных роз и неожиданно целует в губы.

Тут уже совсем немею и шелохнуться не могу. А он улыбается во весь рот и выбивает:

– Вот теперь всё, Светик, ты от меня не сбежишь.

– О как, – слышится из-за его широкой спины голос.

Мы оба смотрим на лестничную клетку, где стоит Никита, держа в руках одинокую белую розу.