В кромешной темноте не вижу её лица, но паникой от Светы фонит на весь этаж. Она глухо вскрикивает, шагает в сторону, обо что-то ударяется и ойкает. Я не шевелюсь ещё несколько секунд, наблюдая за мечущимся силуэтом. За последние пару часов мои глаза привыкли к мраку. Светкины — нет.

– Почему ты так боишься, Света? – давлю интонациями, при этом говоря очень тихо. – Ты могла просто дать мне ответ. Любой. Один грёбаный звонок, чтобы я знал, стоит на что-то надеяться или нет.

– Я собиралась, – выдавливает, вжавшись в стену. – Пришлось срочно уехать, был сложный экзамен, – оправдывается вяло.

Во дворе шарашкиной общаги прокатывается тачка. Блик фар на секунду освещает её лицо, но я вижу только блестящие звёздами глаза. Рёбра сжимаются, блокируют работу лёгких и сердечной мышцы.

Что я тут делаю? Зачем приехал? Почти полгода успешно держался подальше. Не заходил в её соцсети. Не открывал редко появляющиеся фотки. Не листал галерею в своём телефоне. Не заглядывал в переписку. Не порывался позвонить сначала каждый час, потом хотя бы раз в неделю. Варился в своей ошибке, в своей вине. Осознанно наказывал себя за неё. А потом увидел Малую на вечеринке. Тот её взгляд, полный разочарования, и бродящий в крови градус вырвали из меня всё, что столько времени хранил и оберегал. Так же, как Света лелеяла свои страхи.

Где-то на краю сознания понимал, что хочу наказать её за то, что случилось из-за неё же. За своё дерьмовое самочувствие, за время, проведённое в одиночестве. А когда вывалил — пожалел. Не того, что сказал, а потому что невовремя. И как последний дебил верил, что Малая позвонит. Даже если не сможет простить — скажет прямо. Впервые, сука, без увёрток и побегов. Почти весь день проторчал под её домом. Смотрел, как шторы снимает, орхидейки свои поливает, а звонка всё не было. А потом она вышла с рюкзаком и села в такси. Поехал следом и наблюдал, в какой автобус садится. Разочарование ебануло так, что я решил выяснить отношения окончательно. Без полумер. Пусть, глядя мне в глаза, скажет, что я недостойная её тварь, что предал, обидел. Что оказался именно таким, каким она меня представляла.

Спрыгиваю с подоконника и пружинящей походкой двигаюсь на Свету. Она скользит по стене, наощупь обходит стол. С него что-то падает и глухо приземляется на пол. Ощущаю себя хищником, преследующим добычу. Не хочу, но ощущаю. Меня, мать вашу, бомбит от злости на Свету, на себя, на несправедливый мир, на ошибки, которых, чем сильнее стараешься избегать, тем больше совершаешь. Но сегодня всё решится.

Малая добирается до окна. Мы меняемся местами. Слабая луна подсвечивает её волосы, делая их похожими на серебристый ореол. У меня кровь бурлит от осознания, что сегодня всё закончится. Вот только не могу предсказать, каким будет финал.

Один стремительный рывок вперёд, и я успеваю перехватить Свету, пытающуюся юркнуть в сторону. Схватив за талию, возвращаю к подоконнику, впечатываю в него поясницей. Ставлю ладони по обе стороны от неё, заключая в капкан. В нос ударяет лёгкий аромат её кожи, волос, духов, которые подарил ей незадолго до её отъезда, и страха. Она мелко дрожит.

– Одна минута, Света. Полминуты. Тебе надо было просто нажать зелёную трубку и сказать.

– Что сказать? – выдыхает, опалив дыханием мои губы и подбородок. – Какого ответа ты от меня ждёшь? Никита, что ты хочешь услышать?

Склоняюсь ниже, внагляк похищаю её рваное, тяжёлое дыхание. Не трогаю даже пальцем, но при этом всю чувствую. Все радары на неё настроены. На каждую досконально изученную реакцию. На каждый неосознанный жест. И то, как Малая дышит, говорит уже не о панике.

– Правду. Одну ебаную правду. В глаза. Без побегов и телефонов. Без увёрток и недоговорок. Как есть, Света. Для тебя. Как видишь ты. Скажи, что я мразь, кобель, враль, – хриплю надрывно.

– Нет! – выкрикивает шёпотом, тряся головой. Её волосы щекочут мои лицо и шею. Дразнят оберегаемые воспоминания. – Я ушла от тебя. Сбежала! Ты был свободен. И ты был… честен.

Её слова, сука, вскрывают грудную клетку.

– Прекрати это, Света. Прекрати, – рычу, вжимаясь грудиной в её качающуюся на предельной скорости грудь. – Нормально тебе, что я почти другую трахнул, когда ещё и часа не прошло с нашего разговора? Нормально, что на твоих глазах Майю целовал? Нормально, что выворачиваю тебя наизнанку? Нормально, блять, Света?! – ору приглушённо, помня, где нахожусь и какие тут стены.

– Не нормально! – взвизгивает и, собрав силу в руках, припечатывает в грудак обеими ладонями. – Ничего мне не нормально! Я не хочу это слушать! Хочу забыть твои слова и то, что видела! Хочу стереть эти картинки!

– Так забывай, – додавливаю, обхватываю ладонью затылок и до крови впечатываюсь в её рот губами. – Потому что не отпускает. И не отпустит. Я заебался страдать. И от того, что ты страдаешь, я тоже заебался. Перестань потакать своим страхам и посмотри правде лицо. Чего ты боишься, Света? Мой реакции на то, что я увижу, или своей?

– Ты не поймёшь, – бормочет, шмыгнув носом.

– Чего я не пойму, Света? Этого? – дёргаю на спине её свитер вверх, вырываю из-под пояса джинсов майку и кладу ледяные ладони на шероховатую поясницу.

– Нет, Никита! Не надо! Отпусти! – вопит, пытаясь то оттолкнуть, то отбиться.

Вбиваю её животом в себя, выгибая сильнее. С силой вдавливаю ладони в кожу, веду вверх.

– Этого я не пойму? Того, что тобой управляют комплексы, и тебя вообще не ебёт, что думаю и чувствую я?

Малая скукоживается, роняет голову на грудь. Сама как мраморная статуя — холодная, каменная, не шевелится.

Одёргиваю руки, бросаюсь к двери и с грохотом бью кулаком по выключателю. Обоюдно несколько секунд часто моргаем и адаптируемся. Света так и торчит у окна, прижав ладони к груди и влажно дыша. Свитер перекошен набок. Она не плачет, но глаза переполнены слезами.

Понимаю — надо додавливать. Сейчас. Жёстко. Нагло. Безжалостно. Нежностью, терпением, любовью, словами — не проканало. Остался последний шанс.

Несколько шагов, глухим эхом отдающихся на рёберном каркасе. Не больше пятнадцати сантиметров между нашими телами. И в этом пространстве — ярость, обиды, сказанное и невысказанное, боль, страхи, разочарование и концентрированная любовь с первого взгляда, травившая на расстоянии и сейчас достигшая предела.

Бежать некуда. Отступать нельзя. Всё или ничего.

Протягиваю руки, Света перехватывает запястья, вонзает в них ногти. Смотрит с ужасом и мольбой. Я ей транслирую, что время просьб и уговоров кончилось. Больше я не стану говорить, но ей придётся услышать мою позицию.

– Простишь? То, что я сделал… Сможешь?

Она даёт положительный ответ взмахом ресниц и секундной задержкой.

– Всё зашло далеко, но недостаточно, чтобы стало необратимым. После того никого не было. Если ты сейчас скажешь, что не потухла, будешь только ты. Всегда, Принцесса.

Она курсирует взглядом по моему лицу, мажет по губам, застывает на шее.

– Я осталась той же, Никит. Не выйдет.

– Ошибаешься.

Я ждал, что она так скажет. Знал, что будет сопротивляться. Я жаждал её отказа.

Оскалившись в ухмылке, пугающей Свету до дрожи, без заминки поворачиваю её спиной к себе и вжимаю грудью и щекой в стену. Давлю ладонью между лопаток, не особо рассчитывая силу. Задираю свитер с майкой и впиваюсь глазами в покрывающие весь периметр кожи разнообразные рубцы. Кажется, будто кто-то снял с неё кожу, пропустил через мясорубку и налепил обратно.

Пугающе, некрасиво? Да. Отталкивает, отворачивает от неё, вызывает желание назвать её уродкой или свалить? Нет.

Вожу по оставленным огнём следам подушечками пальцев. Света несколько раз пытается оттолкнуться от стены, вырваться. Бьёт пяткой по пальцам ноги и требует:

– Не смотри так! Отпусти меня! Отпусти и уйди! Посмотрел — всё!

– Да что же ты дура такая? – шиплю и кусаю за шею. Втягиваю носом её тёплый запах, и башку крутит. Тело свинцом наливается. В паху тяжелеет, давит. – Всё, Принцесса, набегалась. Больше никаких отговорок. Моя ты. А я твой.

– Прекрати, – шепчет отрывисто, шкрябая ногтями выкрашенную в серо-голубой стену.

Вдавливаюсь налитым членом в упругие ягодицы, давая понять, что за этим последует. Она судорожно булькает, пытаясь вдохнуть.

Перевожу руку, которой изучал шрамы, на её живот. Пальцы как деревянные, но я всё равно справляюсь с пуговицей и ширинкой. Ныряю в трусы и накрываю лобок.

– Гладенькая, – бормочу, рисуя на нём большим пальцем. – Красивая моя.

– Никита… не… надо, – выталкивает отрывисто.

– Потому что я увижу всё? Или потому, что ты не готова?

– Уйди.

– Хрен тебе, красота, – рыкаю и кусаю мочку уха.

Разворачиваю Светку, крепко удерживая. Толкаю своим телом в спину, направляя к узкой и, как я успел выяснить, скрипучей кровати. Заваливаю лицом вниз, сам сверху ложусь. Малая брыкается, чем только подогревает кровь и распаляет похоть. Её попка то и дело елозит по члену.

Целую её шею, уши, виски, затылок, макушку. Она крутит головой, стараясь извернуться, сбросить меня, избавиться от моего веса. Только всё, не выйдет.

Ловлю её руки и вытягиваю над головой. Фиксирую тонкие запястья одной ладонью. Убеждаюсь, что браслет не ранит её. Дёргаю свитер с майкой до плеч. Оголяю спину. Расчерчиваю глазами каждый миллиметр.

– Не смотри… Не смотри… – срывается в тихие слёзы.

Наклоняюсь и касаюсь их губами. Отползаю ниже, целуя каждый. Обрисовываю кончиком языка.

– Никита, не надо, – плачет, продолжая слабо дёргаться.

– Света, малыш, твои страхи только в твоей голове, – бормочу, не отрывая рта от тёплой кожи. – Это не ужас, не позор и уж тем более — не повод для насмешек или разрыва. Это — часть тебя. Это и есть ты. А тебя я всю люблю. Ты так боялась, что мне будет противно видеть тебя такой? Что брошу из-за этого?

– Д-да, – заикается, зарывшись лицом в подушку. – Я отвратительная. Уродина.

– Ты дура, Света, это да. Только бояться надо не этого, а своего поведения, трусости, привычки сваливать раньше, чем проблема успеет сформироваться.

Расстёгиваю крючок бюстгальтера. Кончиками пальцев провожу по красной широкой линии. Слева направо языком скольжу. Поднимаю одежду ещё выше. Стягиваю, оголяя торс полностью. В глазах темнеет, и вспышки сверкают.

– Моя раненая девочка, – хриплю, не прекращая зацеловывать. – Я тебе помогу. Всё залечу. Заласкаю. Залюблю. Ты доверяй мне. Больше никогда не предам.

Зря последнее ляпаю — Света каменеет. Но при этом весь отпор угасает. Отпускаю её руки, она сразу в подушку хватается, сминает её. Головы не поднимает.

Скидываю с себя свитер и прижимаюсь голой грудиной к её спине. Тычусь носом в ухо. Дышу отрывисто, жарко.

– Света, это была ошибка. Ошибка, которая почти свершилась. Если думаешь, что такое не прощается — ты права.

Она медленно поворачивает голову. Лицо и глаза блестят от кристаллов соли в слезах. Я слизываю её. Мягко к губам прикасаюсь. Света робко в ответ шевелит своими. Совсем слабо, будто сил нет. Я не углубляю, пощипывая её губы своими. Сдвигаюсь немного назад, дабы иметь возможность видеть её глаза, и произношу чётко:

– Я сам себя простить не мог. И до сих пор не могу. Я не собирался ни с кем спать, просто был раздавлен. Она тоже. Никто из нас не хотел этого. Мы… Мы боялись замёрзнуть в пустоте, оставленной теми, кого мы любили.

– Кто она? – выдыхает раздробленно и глубоко вдыхает.

– Неважно, Свет. Она хороший человек. Мы оба жалеем о том, что почти сделали. Оба понимали, что неправильно поступаем, а остановиться не могли. И даже не похоть двигала, а отчаяние. Я поэтому с тобой встретиться не захотел, избегал, не звонил. Потому что изменил. И ведь не телом даже, не сердцем — намерениями. Тем, что потерял ненадолго контроль, – перебираю пальцами влажные волосы. Вес удерживаю на локтях. Зрительный коннект ни на мгновение не рву. – Свет, я тебя люблю. И одну тебя по-настоящему хочу. Не только физически, а целиком.

– Никита, – хлюпает носом и прикусывает изнутри щёку. – Ник, я… Я люблю тебя.

Киваю с улыбкой. Целую припухшие губы.

– Я знаю. Всегда знал. Дашь мне шанс? Начнём сначала?

– Это будет сложно, учитывая обстоятельства.

– Свет…

Начинаю было говорить и заново злиться, как она смеётся:

– Твой… член давит мне в копчик, Ник. Кто так начинает?

Ржу, заваливаясь на неё и придавливая всем весом.

– Мы, Принцесса.