Не понимаю, как оказываюсь на улице. Лишь когда морозный воздух иглами пронзает лёгкие, прихожу в себя.

Сворачиваю в сторону от дороги и сбавляю скорость. Слёзы злости на саму себя жгут веки.

Ну почему я такая? Почему так сложно преодолеть этот чёртов инстинкт — бежать при первых же трудностях?

Слышу шум быстрых шагов за спиной и останавливаюсь. Устала бегать. Устала прятаться. Устала жить в неизвестности.

Рваное дыхание оглушает своей тяжестью. Хриплый голос заставляет вздрогнуть:

– Свет… Света, это не то.

Медленно, будто обмотана липкой паутиной, разворачиваюсь и молюсь, чтобы не задохнуться от того, что он так близко. Набираю полные лёгкие воздуха, но они не расправляются до конца. Смотрю на губы Ника, не понимая: боюсь поднять глаза выше или представляя, как всего пару минут назад он целовал другую девушку. И опять рыжую.

– Не оправдывайся. Это я неправильно себя повела. Смоталась по привычке, – хмыкаю невесело и поднимаю уголки губ. – Просто не ожидала, что помешаю.

Ник делает шаг вперёд. Я синхронно с ним шагаю назад.

Боже, зачем я отступаю?

– Это Майя, – выдавливает он и, не зная, куда деть руки, засовывает их в карманы джинсов. – И этот поцелуй… Там Макс стоял, я просто его побесить хотел, чтобы как баран себя не вёл.

– Не надо оправдываться передо мной, – повторяю, судорожно ловя рецепторами аромат его туалетной воды с лёгкой цитрусовой ноткой. Подушечки пальцев покалывает, а спину шьёт молниями. Себе признаюсь откровенно — скучала, ревную, хочу его вернуть. Нику говорю: – Ты ничего мне не должен. Я приехала, чтобы спросить по поводу операции моей тёти.

Он заламывает обе брови, но никак не комментирует. С неба срывается мелкий снежок, путается в его растрёпанных волосах и тает на коже, превращаясь в бисеринки влаги. Его тело под тонким свитером цвета слоновой кости напряжено. Ник больше не делает попыток приблизиться или что-то сказать. Смотрит на меня из-под бровей и жуёт губы.

– Я знаю, что это ты оплатил операцию и дальнейшую реабилитацию. Просто скажи, зачем ты это сделал.

Он убито вздыхает и приподнимает один уголок губ в кривой усмешке. Перекатывается с пятки на носок и обратно.

– Как ты узнала?

– Неважно. Просто скажи, зачем.

– Потому что я обещал, что всегда помогу, – устремляет взгляд куда-то мне за спину и переводит дыхание. Возвращает его к моим глазам, голос проседает: – Даже если ты об этом не попросишь. И предупреждая всё, что ты мне скажешь — ты мне ничего не должна. У меня была возможность — я помог. Это не тачку купить или гардероб обновить, а жизнь, Свет. Считай, что так вину искупил.

– Какую вину? – подаюсь вперёд, слегка пошатнувшись.

Никита поднимает плечи выше и втягивает в них шею. Ёжится и неоднозначно пожимает плечами.

– Неважно уже. Я в любом случае не хотел, чтобы ты об этом узнала. Не просто так хотел инкогнито остаться.

– Но как ты узнал? – не отступаю, сделав ещё один шаг к нему.

– Случайно. Андрюха попросил Мирона к педиатру отвезти. Я заметил твою тётю в коридоре. Потом у врача выведал, что случилось. Знал, что времени мало. Да и сама ты не потянешь. Поэтому впрягся. Но, Свет, серьёзно, даже не думай отдавать. Всё нормально.

В нём что-то изменилось. Настолько, что у меня внутри всё дрожит. Нет привычных обезоруживающих улыбок. Нет смеющихся глаз. Нет того огня, что горел в моём присутствии. Не холод или ненависть. Просто… безразличие.

Что-то и во мне с хрустом надламывается и осыпается. Наверное, так рушится надежда.

– Спасибо за помощь, – выдавливаю из схваченного спазмом горла. – Сама я бы действительно не справилась.

Приподнимаюсь на носочки и касаюсь губами прохладной гладкой щеки. Вбираю в себя больше концентрированного запаха и опускаюсь. Отступаю на полшага. Никита делает стремительный выпад и обхватывает за талию. Впечатывает в себя. Воздух с хрипом покидает мои лёгкие. Утыкаюсь носом в впадинку под шеей и крепко зажмуриваюсь. Дарю себе эти последние мгновения, понимая, что больше этого никогда не повторится.

Чувствую его губы на своих волосах. Тяжёлое, дробное дыхание, жалящее кожу головы. Силу и жар рук, забравшихся под край пуховика.

– Не уходи, – выдыхает, вжимая меня в себя ещё сильнее. – Света, не уходи опять. Не надо больше. Я всё исправлю. Мы сможем… Заново…

От него исходит слабый терпкий запах алкоголя, но Ник не пьян. Прижимает к себе, касается губами почти невесомо, но на этом всё.

– Дебилом был, когда тебя отпустил. Накосяпорил сильно. Но, Свет, обещаю, что больше так не будет.

– Никит, отпусти, – шепчу, вяло отталкиваясь, но хватка лишь усиливается. – Зачем всё это? Ты же отпустил. Не звонил, не писал. Отказался встретиться, потом приехал.

– Не знал, как к тебе подойти. Света, малышка моя, прости. Я как любил, так и люблю тебя. Не смог избавиться от этого. Ни вытравить, ни выжечь.

– Я — сплошное разочарование, – хихикаю невесело, проводя ладонями по его бокам. – Тебе от меня одни проблемы и боль.

– Тебе от меня тоже, – рывком отстраняет меня за плечи и смотрит в глаза. В его — такая буря боли, что меня закручивает, выворачивает кости. Воздуха схватить не получается. – Я предал тебя, Свет. Не хотел… Сам не понял, как так вышло. Ты меня бросила, и я… До конца не дошло, но… Не могу я больше с этим жить. Я так виноват перед тобой.

Я ничего не чувствую. Совсем. Полный вакуум и онемение. Смотрю в его блестящие глаза. Сразу понимаю, о чём говорит, почему-то даже сомнений не возникает. Поэтому жёстко отсекаю:

– Ты всё правильно сделал. Расстаться было моей инициативой. Ты был свободен. Никит, ты ни в чём не виноват. А я… Мне пора. Тёте помощь нужна.

– Я отвезу.

– Не надо. Спасибо, что помог и что… сказал.

Обхожу его по дуге, словно боюсь обжечься. Крошечная червоточина, появившаяся в сердце после его слов, стремительно растёт и заполняет всё собой. Каждый вдох причиняет боль.

– Свет, – окликает мёртвый голос, и я заторможенно поворачиваюсь, глядя на него сквозь пелену слёз, – до конца не дошло. Я остановился. Вспомнил о тебе и остановился, – свешивает голову вниз, руки держатся только за счёт карманов, плечи опадают. – Нельзя такое простить, да? – спрашивает так тихо, что начинаю думать, что мне это послышалось. – Нельзя, – усмехается горько. – Я тоже не простил.

Сердце трещинами идёт. Разломами. Из них, пульсируя, бьёт кровь. Слёзы стекают по щекам, оставляя ледяные дорожки.

Что я должна сейчас чувствовать? А что бы я почувствовала, будь на его месте?

– Никит, – говорю тихо и слабо, но он с надеждой вскидывает голову. – Ты хочешь начать сначала?

Он разводит руки ладонями вверх и отвечает глухо:

– Больше ничего и не хочу.

– Дай мне время. Можно я завтра тебе позвоню?

В его зрачках вспыхивает тлеющий огонёк. Почему-то кажется, что он ощущает себя ожившим. В несколько шагов сокращает пространство между нами и заключает моё лицо в ладонях. Задирает голову, заставляя принять навязанный им зрительный контакт.

– Я не знаю, как так вышло. Я был расстроен. Злился. Свет, не было секса. Мыслей тоже. Просто…

– Зачем ты это говоришь? – выдавливаю хрипло — стянувшие горло обручи мешают говорить. – Я же могла никогда не узнать и…

– Потому что паршиво было. Я все эти месяцы в котле вины варился. И… не хочу, чтобы случайно где-то всплыло. Я люблю тебя, Света. Что мне сделать, чтобы доказать тебе это? Чтобы простила? Только скажи.

– Дай мне свой номер. Я в любом случае напишу, – сиплю, роняя взгляд на его дёрнувшийся кадык. – Я больше не сбегу.

Ник толкается вперёд, но в паре сантиметров от моих губ останавливается, будто наткнулся на преграду. Облизывается. Я роняю веки, поощряя. Пусть больно, но ведь я сама...

Его палец ложится на нижнюю губу. Жаркий выдох вызывает мурашек. А потом всё заканчивается. Медленно поднимаю ресницы и ошарашенно смотрю на то, как отшатывается назад, запускает в волосы пальцы обеих рук и задирает лицо к небу. Потерянно наблюдаю за ним, ни в силах даже шелохнуться.

Потрёпанное сердечко набатом набивает: уходи, он был с другой после того, как обещал дать тебе время.

Но ноги намертво примерзают к земле.

– Свет, номер запиши, – выбивает сухо.

Достаю телефон и набираю цифры. Правильно записать получается только с четвёртого раза. Стоим друг напротив друга, как чужие люди. Но при этом тянет так, что на части разрывает. Здравый смысл, махнув на прощание ручкой, скрывается за горизонтом. Первым молчание нарушает Никита:

– Свет, я тебе такси вызову.

– Спасибо, – лепечу, наблюдая, как намокает свитер на его плечах.

Ник заказывает машину в приложении и закуривает. Из дома грохочет музыка, слышны крики и смех, а мы как два барана стоим на улице. С жадностью пялюсь, как фильтр касается его губ, как медленно вытекает изо рта сизый дым, как вспыхивает на затяжках огонёк. Ник докуривает и гасит окурок о край урны. Не приближается, но глядит на меня неотрывно. Слов слишком много. Чувств ещё больше. Я теряюсь в них.

– Заболеешь, – говорю глухо.

– Такси минут через двадцать будет. Я просто рядом постою.

– Это пытка.

– А если ты подумаешь и поймёшь, что не можешь простить, и это последняя возможность на тебя посмотреть? Ты, кстати, до одури красивая сегодня. Тебе идёт платье. И причёска. И макияж, – щёки обжигает румянцем, но с ответом я не нахожусь, поэтому просто киваю. – Как твоя тётя?

– Лучше. Ты спас ей жизнь. Стыдно признаться, но я даже не знала, что у неё были такие проблемы. Она ничего не рассказывала, чтобы я сосредоточилась на учёбе. Меня так достало, что она меня бережёт.

– Она тебя любит, Свет. И я тоже… Если бы мог сберечь…

– Остановись, Никит, – выпаливаю, сократив расстояние до нескольких сантиметров. Прикладываю ладонь к его груди. Тянусь вверх и мимолётно касаюсь его губ своими. Пузырящаяся в груди обида тухнет от этого касания. Приходит ясное осознание: – Если бы ты с ней переспал, я бы не смогла простить.

– А сейчас можешь?

– Я скажу тебе завтра.

***

Только завтра всё идёт наперекосяк. Как и всё в моей жизни в последнее время.

Всё начинается с того, что, приехав домой и чувствуя себя полностью разбитой, волоку себя в душ и вижу в небольшом настенном зеркале какую-то тень, оставшуюся от той девушки, которая выходила отсюда несколько часов назад. Растрёпанные и мокрые от снега волосы, поплывший макияж, перекосившееся платье и блеклые глаза.

Боль от слов Ника продолжает вонзаться тысячами крошечных иголок.

Он был с другой.

Несмотря на всю свою браваду с ним, не могу принять этот факт. Он обещал дать мне время. Но в ту же ночь был с другой. Как далеко они зашли? Он сказал, что до секса не дошло. А до чего дошло? Поцелуи? Ласки? Петтинг? Та, другая, видела его раздетым? А он её? Почему он остановился, подумав обо мне? Почему не подумал раньше? Ему нравилось, как она целуется?

Мысли-насекомые стаей жужжат в голове и не дают спать.

Я хочу знать все подробности. И одновременно не хочу знать ничего. Даже то, что уже знаю, хочется забыть, стереть ластиком, выжечь огнём.

Даже когда наконец проваливаюсь в беспокойный сон, его слова крутятся на повторе, с каждым кругом теряя чёткость, будто старый магнитофон зажевал плёнку, и от этого звучат ещё более зловеще.

Утро не приносит ни облегчения, ни каких-либо дельных мыслей. Очень даже наоборот. Фантазия подстёгивает новые вопросы.

Был ли он с кем-то после этого? Почти пять месяцев прошло, а Ник ни раз повторял, что у него есть потребности и желания. С кем он их удовлетворял? С ней? С Миланой? Или с кем-то ещё?

Думать об этом глупо. Спрашивать — тем более. Но как избавиться от навязчивых картинок — не представляю.

Суечусь по квартире, стараясь с помощью физической нагрузки избавиться от почти панического страха, что я поторопилась и дала опрометчивое обещание позвонить. Если я не справлюсь с этим? Если не смогу перестать думать о том, что сама во всём виновата?

Стираю шторы, готовлю тёте лёгкий супчик. Телефонный звонок застаёт меня за разбором антресоли.

Спрыгиваю с табуретки и вижу, что звонит Камилла. Снова не могу разобрать, что испытываю: разочарование или облегчение. Во мне всё смешалось, превратилось в сплошной сумбур и кашу.

– Если ты не срочно…

Ками перебивает, не давая договорить:

– Светка, Мартынину не колышет, что ты на больничном. Сказала, если не сдашь устный экзамен, завалит. И сразу отвечу — только лично. Я старалась с ней поговорить, объяснить твою ситуацию, но она и слышать ничего не хочет.

Приваливаюсь спиной к стене и сползаю по ней на корточки. Тру щёки ладонью, ощущая, как накрывает новой волной паники.

– Когда экзамен?

– Завтра. Светка, я шпаргалки налепила, пришлю тебе всё. В автобусе читать будешь, ночью зубрить — пофигу. Но ты должна завтра быть.

Попрощавшись с подругой, стону в голос.

– Светочка, ты чего? – кричит тётя из комнаты.

С трудом поднимаюсь на ноги и обрисовываю ей ситуацию. На что тётя спокойно заявляет:

– Езжай. У меня всё в порядке. Сама себя накормить и сводить в туалет смогу. Для тебя сейчас самое главное — учёба.

Через час я уже торчу в ледяном автобусе, с плохо работающей печкой. Кутаюсь в пуховик, стараясь уложить в голове хоть что-то, но буквы упорно не собираются в слова. А те, что получается уловить — разбегаются, как тараканы при свете.

В итоге всю дорогу и почти всю ночь зубрю ненавистный предмет, а утром понимаю, что не позвонила Никите. Сердце мгновенно берёт разгон и расщепляется на атомы.

Он тоже не позвонил. Ждёт? Или подумал, что я всё решила?

– Хватит ворон считать, – запыханно толкает Радо, вваливаясь в комнату и замечая, что сижу над маленьким зеркалом с одним накрашенным глазом. – Если завалим или опоздаем — крышка.

Все события закручиваются в такой водоворот, что, выйдя из аудитории после экзамена, даже не могу ответить на вопрос: сдала или нет.

– Свет, да ты чего? – подталкивает Ками плечом. – Отомри. Или завалила?

– Сдала, – шепчу потерянно, сама не понимая, каким образом это случилось.

Радо хлопает в ладоши и подпрыгивает на месте. Я же не разделяю её позитива, глядя в экран телефона.

– Пойдём в кафе. Есть хочу, капец. Да и отпраздновать надо. Мы с тобой одни из восьми человек с потока, кого Мартышка не завалила.

Рассеянно киваю и плетусь за ней в ближайший фастфуд. Что-то ем. О чём-то разговариваю. А все мысли о Нике.

– Ребята в клуб зовут, – лыбится Ками, поворачивая ко мне экран своего телефона.

– Камилл, пожалуйста, не настаивай, но я в общагу. Устала и хочу только спать.

Она сникает, но, видимо, понимает мою ситуацию. И это она ещё не в курсе про Никиту.

В крошечную комнатушку вхожу, когда на улице уже совсем темно. Скидываю ботинки и нащупываю выключатель, как вдруг в темноте раздаётся пропитанный агрессией голос:

– Ты обещала, что больше не сбежишь.