– Май, давай там это, не кисни. Я через пару часов заскочу, нормального чего пожрать притащу. Ты только гадость эту не ешь, не ведись на развод врачей, – бомблю, пытаясь поддержать бывшую девушку брата.

У самого на душе дерьмово от всей ситуации. Макса едва ли не по кускам собирали, а он, дебилоид, ни предков, ни братьев, даже меня к себе не подпускает. Боится, что Майя узнает о том, что разбился. Заставил меня поклясться, что ни за что ей правду не расскажу. А мне Лисице врать не хочется, пиздец просто. Смотреть и на неё, и на близнеца больно. Оба страдают, мучаются, но этот упёртый осёл и слышать не хочет о том, чтобы рассказать Майе, что он не гоняет на кроссе в Москве, а лежит в частной клинике, что на ноги встать не может — переломанный весь.

Какого хера я на это писанулся — чёрт знает. Пришёл в больницу к Майе, она решила, что я Макс, но в секунду всё поняла. Я буквально ощутил всю ту дичь, что с ней происходила. Почему-то тянет меня к этой рыжей бестии. Не как к девушке — как к сестре. Близнец баррикады выстроил, помощь принимать отказывается. А Майе это надо. Она без меня не справляется. Только с провокациями и издевательствами над её недееспособностью у неё и получается медленно её преодолевать, не опускать руки.

Уже полтора месяца мотаюсь из больницы в больницу. Если с Лисовской хоть поговорить можно, почувствовать себя нужным, то с братом одно и то же — я говорю, он молчит, потом психует и посылает в пешее и не самое эротическое. К родителям езжу только за домашней едой, но на ночь практически никогда не остаюсь. Личная жизнь упала на ноль. Вечеринки в клубах и тусовки у Аркаши не радуют. Пытаюсь развеяться, а думать могу только об этих двоих, что лежат в палатах и даже улыбаться не могут. Максимум, что позволяю себе — быстрый трах, сбросить напряжение.

Помимо всего прочего, ещё и учёба давит. Едва зимнюю сессию не завалил, пришлось нехило отбашлять преподам, чтобы на четвёрки вытянули. Чуть ли не поплакать, какой у меня близнец мудак, бросивший больную девушку и обязавший меня о ней заботиться. А он реально мудак. Его же словами скажу: «Никто, блять, знать не должен, что я разъебался, так ещё и в городе. Потом сам решу». И это всё с только-только сросшейся челюстью, что было реально жутко.

Короче, к чему я всё это? Когда-то кайфовая жизнь превратилась в череду говняных ситуаций, и я великодушно и добровольно окунаюсь в каждую из них.

Через несколько дней Новый год, предки всех у себя собирают. Ну как всех, тех, кто остался — меня и Андрюху с беременной женой и сыном. Всё, что осталось от нашей огромной шумной семьи. Макс в больнице, Тим в своей Пиндосии учится заморским премудростям в области IT-технологий, Даня вообще хер знает где. В общем, ситуация совсем не радужная, и до чесотки хочется забить на праздник, нажраться в гордом одиночестве и хоть ненадолго выпасть из всего вот этого. Только, блять, нельзя. Ни брата не брошу, ни Майю, ни предков. Выкручиваться как-то надо.

Допив свой кофе, расплачиваюсь по счёту и забираю два пакета с самой вкусной выпечкой в городе. Не считая маминой. Но за город пока неохота переть, на выходных сгоняю. Максу слойки с ветчиной и сыром и сосиски в тесте. Майе слойки с вишней и сочни. Первому — похуй. Ну хоть вторая обрадуется.

Вздохнув, выглядываю сквозь стекло двери на набережную. Ветер гоняет салфетки, упаковки от конфет и чипсов, целлофановые пакеты. Стаканчики из-под кофе и чая катаются по брусчатке. Прохожие поднимают воротники, кутаются в шарфы, натягивают на глаза шапки, но всё равно неспешно бродят, типа там не минус двадцать два, ветрюганище и вообще говно-погода.

Обычно в это время года всё завалено снегом, машины превращаются в сугробы, а на дорогах заторы из-за снегоуборщиков. Но нет же — в этом году всё через одно непривлекательное место, начиная с весны. Одним словом — пиздец, товарищи. Двумя, ладно.

До машины четыре минуты быстрым шагом, но я всё равно натягиваю на голову капюшон парки и перчатки. Не люблю зиму. Не люблю ветер и холод. Который, между прочим, ударяет в тело, стоит открыть дверь. Выскальзываю на улицу и опускаю голову, прячась от ледяного потока.

Курить охота. Но в машине уже. На хер по такой погоде. Иду быстро, ураганный ветер свистит в ушах, рвёт одежду. Нет, рили, как люди могут сейчас гулять по улице и болтать ни о чём? Бр-р-р, смертники.

По пути зажимаю кнопку на брелоке, запуская движок. Почти дохожу до парковки, вот тачка, пять секунд, и буду в салоне, но почему-то притормаживаю. Не знаю, что именно привлекает внимание, но нехотя поворачиваю голову и вижу около парапета, ограждающего Неглинку, толпу людей. Они что-то кричат, но из-за воя ветра не разобрать.

Закидываю на заднюю сидуху пакеты и стремительно иду в ту сторону. Любопытство и стадный инстинкт, знаете ли. Люди устроены так, что не могут пройти мимо чего-то, на что все смотрят, даже если центр их внимания — огромный навозный жук или куча дерьма в форме сердечка. И я, к превеликому сожалению, не исключение.

Подходя ближе, улавливаю обрывки фраз:

– Девушка… Ребёнок… Аккуратнее, не провались…

Мотор в груди разгоняется по мере приближения к толпе, подгоняемый догадками. Метров за двадцать ускоряюсь, переходя на бег. Расталкиваю толпу зевак, дающих советы вместо того, чтобы реально чем-то помочь. Перегибаюсь вниз, и сердце туда срывается. Я мгновенно узнаю девушку, вытаскивающую из воды ребёнка.

Малая… С вечеринки у Ары.

Босиком в воде. С синими губами. На льду. Рискующая вот-вот сорваться. Течение тут несильное, но глубина приличная и затягивает из-за рельефа.

Дёргано осматриваюсь по сторонам, выискивая желающих помочь, но из таковых оказываюсь лишь я и мечущаяся из стороны в сторону деваха с огромными испуганными глазами.

– Эй, ты! – кричу, поймав её за локоть. Скидываю парку и вручаю ей. – Держи и охраняй. Там мобила, карты, ключи. Спиздишь или проебёшь— из-под земли достану, – предупреждаю, перемахивая через парапет.

Спасибо предкам, что растили нас дикарями, учили лазать по горам и лесам.

Ловко переставляю руки, цепляясь в обледенелые камни замерзшими пальцами. Спускаюсь вниз в паре метров сбоку от Малой. Она как раз подкидывает пацанёнка вверх, его перехватывают, а сама она соскальзывает. Не думая, делаю резкий рывок вперёд, успев перехватить за подмышки. Она судорожно цепляется в меня, глаза — серебристые блюдца, губы распахнуты в крике.

– Держись! – кричу ей, стараясь не дать намокающей одежде утащить её на дно, и самому не съехать. Боты, сука, скользят по льду. – Обхватить за шею можешь?!

Она не отвечает, но достаточно ловко подаётся вверх и обнимает. Перебрасываю ногу вбок, широко расставляя и принимая устойчивое положение. Вытаскиваю Малую из воды и прижимаю к себе. Она трясётся вся, то ли от холода, то ли от страха. Мокрая, вода течёт. Прибивается плотно. Видать, в поисках тепла. Перепугалась.

Я и сам чуть не обделался. Эта деваха ещё по весне чем-то зацепила, а сейчас, как увидел её, падающую, едва не подох на месте.

– Слушай… Как тебя зовут? – спрашиваю сбивчиво, запыхано. – Эй, на меня смотри.

– С-свет-т-та, – выстукивает зубами, вся посиневшая от холода.

– Света, всё будет нормально. Но нам надо добраться дотуда, откуда я спустился. Тут слишком узко, – киваю головой в сторону довольно широкого куска земли. Сможешь идти? Вместе не пройдём.

Она кивает и переставляет деревянные ноги. Я след в след за ней, придерживаю. Носки у неё мокрые, очень скользко. Она несколько раз едва не срывается.

– Всё, стой, – приказываю, как только добирается до выступа. Становлюсь за её спиной и хрипло проговариваю: – Я тебя сейчас подкину, как ты малого, а ты…

– П-п-пон-н-ня-л-ла, – перебивает она, кивнув.

Беру руками за талию, подмечая, что под этим мешком, называемым свитером, она очень тоненькая. Наверху уже двое мужиков лапы тянут. Принимаю положение поустойчивее и с трудом подбрасываю Свету. Ловят её сразу, вытаскивают. Выдыхаю с облегчением. Подхожу к ограждению, мне тоже протягивают руки, помогают выбраться. От мокрой одежды Малой и мои джинсы намокли. Колотит от холода, а она вообще по пояс как сосулька. Какие-то дебилы на плечи куртки накидывают, шарф.

И снова спасибо родакам, что привили знания о том, что делать с человеком, если провалился зимой под лёд.

Принудительно расслабляю мышцы, чтобы не дрожать. Прорываюсь в живое кольцо, окружившее Свету. Она белая, как полотно. Трясётся. У меня дыхалка сбивается.

Блять, почему я на эту малолетку с первой встречи реагирую, как… Хер его знает как. Ненормально, короче. Слишком остро.

Рядом с ней та деваха суетится, которой парку всучил.

– Свет, скажи что-то. Светик, пожалуйста, – ноет она, тормоша её за плечи.

Агась, подруга. Ясно.

Оттесняю в сторону, снимаю с Малой кучу одежды.

– Хозяева, шмотки заберите, я девушку в больницу отвезу, – информирую громко. – Свет, постарайся расслабиться. Знаю, что непросто. За шею обними.

Она выполняет безропотно. Подхватываю на руки, она слабыми руками за шею держится. У меня мотор вообще как ошалелый долбится от её запаха. Бред.

Быстро доношу до машины, ставлю на ноги. Достаю из багажника плед. Мать Майи ей передала, но сейчас он нужнее Свете.

– Надо мокрую одежду снять, – говорю ровно, взяв её лицо в ладони. – Сама или я?

– С-са-ма.

Только у самой получается лишь свитер стянуть до шеи. Под ним — обычный чёрный лифчик. Скромный. Я бы даже сказал — скучный. Но не до этого.

Надеваю на неё свою парку. Она тёплая. Куда лучше согреет, чем та куртка, которую ей пытается впихнуть подружка.

– Не мешайся! – рявкаю, отталкивая её подальше.

Расстёгиваю джинсы Малой. Поддеваю пальцами и вместе с трусами скатываю вниз, опускаясь на корточки. Мокрая ткань липнет к коже, сопротивляется. Сняв до колен, усаживаю Свету на заднее сиденье. Парка сбивается вверх, открывая худенькие, но красивые бёдра.

Блять!

Кое-как раздеваю. Быстрыми, резкими движениями растираю пледом ледяную кожу. Насухо вытираю и тру, пока не розовеет. Но стоит скользнуть выше по бёдрам, Малая дёргается и сжимается. Перепуганная, как кролик перед удавом. Щёки от стыда или смущения даже немного ярче становятся.

– Ты мокрая, – хриплю очевидное, пытаясь добраться выше.

– Не лапай, – выдавливает, стрельнув озлобленным взглядом. – Я сама могу вытереться.

– Как скажешь, – сдаюсь, поднимая ладони. – Только в машину залезь нормально, я дверь закрою, – бросаю сквозь зубы, обходя «Паджерика». Незаметно поправляю налитый похотью член.

М-да уж, возбуждаться в такой ситуации — классный рефлекс.

– Эй, рыцарь, я с ней! – подружайка перехватывает меня у водительской двери и, добавив: – С тобой без трусов я её не отпущу, – запрыгивает назад.

Обречённо вздыхаю, подняв глаза к небу. Мысленно перечисляю всевозможные эпитеты, подходящие моему не самому адекватному поступку, и сажусь за руль. Врубаю подогрев сидений, поглядывая в зеркало заднего вида. Дрожит вся, к подруге жмётся. Бледная. Накручиваю печку. Самому тоже не особо жарко.

– Слышь, подружка Малой, – окликаю шатенку, а глаза обе вскидывают. – Адрес давай, куда её везти.

– Лена, вообще-то, – огрызается борзая.

– Вообще-то, мне по херу. Везти куда? Или без штанов на автобусе поедете?

– Не будь таким хамом, – лепечет Света, опустив глаза.

– Ник, – бросаю между делом, выворачивая руль в сторону выезда. – Благодарности не надо.

– Реально хамло, – бормочет эта Лена.

Пускаю её в игнор, прилагая все силы, дабы не смотреть на длинные, стройные ноги Светы, согнутые в коленях.

Блять, красивая она. Замёрзшая, конечно. Перепуганная. Но красивая — очуметь можно. А ещё она — малолетка.

Я после той тусовки у Ары постарался её пробить, номер найти. Задела за живое со своим невинным поцелуем, серебристыми глазищами и вкусом банановой жвачки. Никто не знал, что за цыпы без приглашения забурились. Несколько месяцев пытался выяснить, по крупицам информацию собирал, пока не узнал, что кто-то из них то ли сестра чья-то младшая, то ли что-то в этом роде. Потом уже Аркаша подсуетился, выяснил, что девахам вроде как едва ли по шестнадцать-семнадцать есть. Короче, сразу стало ясно — не варик. Потом у Макса с Майей проблемы начались, как-то не до Малой стало.

Кто же мог подумать, что карты так лягут, что она полезет спасать мальчишку, а я — её?

Поднимаю взгляд к зеркалу. Света на меня смотрит. Губы порозовели, она их приоткрыла, облизывает.

Бля, не-а, не надо мне это. Никаких отношений. На братьев насмотрелся — сам так не хочу. А на разок с ней не проканает.

Уверенно еду в убогий район, который назвала Лера. Или Лена. Не помню, как там её. Глаза сами постоянно тянутся, чтобы посмотреть на девчонок, что-то перетирающих между собой. Света слегка меняет позу, на секунду мелькает её голая ягодица. И мы все дружненько охереваем от моего следующего вопроса:

– Слышишь, Свет, тебе восемнадцать-то есть?