– Готова? – вваливается в квартиру Лена.

Чёрный пуховик, шапка и шарф крупной вязки практически скрывают её лицо.

– Почти, – бросаю, просовывая ноги в короткие ботинки. Натягиваю куртку, обматываю вокруг шеи синий шарф и напяливаю на лоб шапку. – Могла бы и до завтра потерпеть. Я поспать хотела, – ворчу, выходя следом за подругой в подъезд.

Едва успеваю закрыть дверь, как она подхватывает меня под руку и тащит вниз по ступенькам с такой скоростью, что кое-как успеваю переставлять ноги.

– Потом поспишь, – отмахивается, сворачивая в сторону автобусной остановки. – Я тебя сто лет не видела. Нам столько обсудить надо.

– Могли бы вечером поговорить, когда все соберутся, – пробормотав это в воротник, закапываюсь в него глубже.

Притормаживаем под навесом и синхронно выглядываем в сторону, откуда должен приехать автобус.

– В том-то и дело, что все соберутся, – возмущённо выталкивает Ленка, выпуская пар сквозь шарф. – У меня к тебе куча вопросов, которые надо обсудить наедине.

Прикрыв глаза, устало вздыхаю. Знаю, о чём она поговорить хочет. Я, в общем-то, скрывать не планирую. Просто не хочется признаваться в некоторых слабостях, с которыми никак не получается справиться.

– Ладно, – сдуваюсь, стрельнув глазами на внимательно вслушивающихся в нашу беседу бабушек. – Только не тут, – незаметно киваю на них головой, и Лена без вопросов соглашается.

В ожидании автобуса пританцовываем на месте, нахохлившись, как два воробушка. Прячась от ветра, нахлобучиваем шапки до самых глаз и втягиваем шеи, стараясь как можно глубже закопаться в пуховики.

Когда автобус с двадцатиминутным опозданием наконец открывает перед нами двери, заскакиваем в него так, словно он наше единственное спасение с дрейфующей льдины. Пробираемся в самый конец, где осталось всего три свободных места. Оттягиваю от лица мгновенно увлажнившийся шарф и перевожу дыхание.

– Хочу лето, – выпаливаю мечтательно, представляя за окном не серую унылую улицу, а зелёные деревья и лужайки, яркое солнышко и голубое небо.

– Я тоже, – вздыхает Измайленко, скользнув взглядом по проезжающему мимо снегоуборщику. – Кажется, скоро начнётся.

– Снег всё же лучше дождя.

– Ой, да! – мгновенно оживляется подруга. – У нас весь ноябрь такая жопа с погодой была, что из дома выходить можно было только в калошах.

Всю оставшуюся дорогу до центра города обсуждаем погоду, сравнивая и ища различия в разных регионах.

За это я её и люблю — мы можем двадцать раз обсудить одно и тоже, но в двадцать первый будет всё так же интересно и обязательно найдётся что-то новенькое.

За болтовнёй даже не замечаем, как добираемся до места. Взявшись за руки, бредём в сторону набережной. До неё от нашего района километров пятнадцать, но по хорошей погоде мы часто гуляли сюда пешком. Точнее, гуляла я, а Ленка вечно ныла, как она устала и что больше никогда на такие мучения не согласится. Но каждый раз всё равно тащилась со мной. Она всегда знала, что для меня такие нагрузки не прогулка, а необходимость. Для того чтобы поступить в академию МЧС, я бегала два раза в день, по два часа проводила в парке на тренажёрах, таскала тяжести и, как бы ни было тяжело, никогда не опускала руки.

– Слушай, давай в кафе посидим. Я угощаю, – предлагаю с улыбкой, утягивая Измайленко к небольшой, но уютной кофейне.

– Сильно разбогатела там? – бурчит она, послушно вышагивая рядом. – С моих подработок курьером сильно не разживёшься.

– И ничего я не разбогатела, – отрезаю строго, но уголки губ подрагивают в улыбке. – Просто откладываю каждую копейку и не трачу лишнего. Чтобы угостить свою подругу кофе и чизкейком.

– Оу, девушка, да вы шикуете! – округляет в притворном ужасе глаза, заставляя меня расхохотаться.

– Да ну тебя, Лен! – выталкиваю между приступами смеха. – Я специально откладывала, чтобы можно было купить всем подарки и хорошо провести каникулы.

Заходим в квадратное помещение, в котором пересекаются оттенки от молочного до тёмного шоколада. На стенах тематические плакаты и баннеры. В нос мгновенно ударяет запах кофе, пряностей и горячей выпечки. Тепло растекается по телу и приятно покалывает пальцы.

Стягиваем верхнюю одежду и сразу идём в уборную — привести себя в порядок и уложить волосы.

Занимаем столик у окна. Официантка приносит нам меню. Сделав заказ, бросаю взгляд на изучающую меня Ленку. А смотрит она так, будто пытается прочесть мысли по внешнему виду.

– Что? – хихикаю нервно, разведя руками.

– Да вот думаю, как Святоша докатилась до того, что работает барменшей. Ищу татуировки или пирсинг, – усмехается Измайленко, хитро прищурившись.

– Не называй меня так, – фыркаю раздражённо, комкая пальцами салфетку.

Ненавижу свою фамилию — Святольникова. Она будто говорит, что я святая, идеально-правильная, не способная на какие-то не «святые» поступки.

– Не дуйся, Светик, – извиняющимся тоном ластится подруга, сжав мои пальцы. – Я больше не буду. Обещаю.

– Угу, – буркаю неразборчиво, отлично зная, что «никогда» равно паре недель. – И я не работаю барменом. Всего лишь помогаю в выходные и дни, когда много народа. Разливаю пиво, расставляю стаканы, нарезаю овощи и фрукты.

– Но ты стоишь за барной стойкой, Свет! – оповещает торжественно, словно я — светило науки, а не обычная студентка на не самой лучшей, но зато прибыльной подработке.

Решаю не спорить, спрятавшись за поднесённой кружкой кофе. Поблагодарив официантку, отламываю кусочек от хрустящего круассана и, блаженно смежив веки, наслаждаюсь горячей выпечкой со сливочным кремом.

– Лучше расскажи, как у тебя дела с учёбой.

Ленка понуро опускает голову и крутит по столу стакан «латте». Вздыхает и шелестит:

– Как-как? – выбивает, взмахнув руками. – Я не такая умная, как ты. Институт мне не светит. Пойду в технарь на… На… кого-нибудь, – заканчивает задушено, опустив глаза.

Ловлю её тонкие пальцы и стискиваю, вкладывая в этот лёгкий жест всю свою веру в неё.

– Ленчик, ты не дура. Просто я зубрила день и ночь, а ты гуляла. Если возьмёшься за ум, – стучу указательным пальцем ей по лбу под её недовольное фырканье, – обязательно поступишь туда, куда захочешь.

– Легко тебе говорить, – бурчит, но всё равно улыбается. – А теперь ответь на главный вопрос.

Моя очередь отводить взгляд и прятать глаза в наблюдении за смельчаками, решившими побродить по набережной, где ветер с реки настолько сильный, что рвёт одежду и волосы. Даже от одного взгляда на улицу по телу проходит озноб. Была бы моя воля, сидела бы тут до самого вечера.

– Свет, не молчи. Я знаю, что ты не любишь об этом говорить, но… Ты справляешься?

– Плохо, – вздыхаю я, скользнув по ней взглядом и снова рассеяв его по серости декабрьского дня. – Спички, зажигалки, даже салюты… Нормально. Но что-то посерьёзнее… Мне кажется, я никогда с этим не справлюсь. В сентябре была на уличном фаер-шоу. Стояла позади всех, но даже с расстояния стоило увидеть огонь, как словила паничку.

Лена качает головой и, посмотрев мне в глаза, жёстко выбивает:

– Откажись ты от идеи идти в спасатели. Стань диспетчером, фельдшером. У тебя есть выбор.

– И я его сделала, – отрезаю настолько резко, что и сама теряюсь.

Я никогда не буду трусливо стоять и смотреть, как погибают люди. Не стану соучастником того, что дети попадают в интернат, где над ними издеваются. Я не буду той, кто стоит в стороне.

Если бы соседи тогда помогли папе вытащить маму, трагедии можно было бы избежать. Но все стояли там и тряслись от страха. А я не стану.

На этом в который раз поднятая тема снова закрывается. Ленка трещит о своих младших братьях и сёстрах, жалуется, как тяжело быть старшей и как сильно она ненавидит этих козявок. Особенно Гришку, который, узнав о моём приезде, полез перетряхивать все заначки, чтобы купить мне новогодний подарок.

– Ну сжалься ты уже над ним, – молит подруга, сложив ладошки перед лицом и скорчив свою самую милую мордашку. – Мне жаль младшего братика. Сходи с ним на свидание.

– Не-е-е-т, – смеюсь, вертя головой, отчего волосы разлетаются во все стороны. Расчёсываю их пальцами и перекидываю на одно плечо. – Даже не проси, Лен. Он для меня не больше чем брат.

– Злюка, – бросает она, поднимаясь из-за стола. – За это с тебя прогулка и подробный рассказ о питерских красавчиках.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не заскрипеть от досады зубами. Но соглашаюсь. Она в любом случае не отстанет. Но так хоть не будет навязывать мне Гришку.

Допив уже остывший кофе, запаковываемся в верхнюю одежду и нехотя выходим на улицу.

Вообще я люблю любую погоду: и дождь, и снег, и солнце. Но не тогда, когда тебя в прямом смысле сносит ветром.

Сгорбившись, поддаёмся потоку и бредём вдоль бетонного парапета, отделяющего покрывшуюся льдом речку. Запихав руки поглубже в карманы, рассказываю подруге о своих однокурсниках. Умалчиваю о том, что на третьем курсе учится сын мэра Санкт-Петербурга, иначе она меня живьём сожрёт, но заставит с ним познакомиться.

Только я не из тех, кто верит, что дети депутатов или глав огромных компаний женятся на «Золушках», потому что безумно в них влюбляются. Такое бывает только в сказках. А в жизни «принцы» только на вид. А внутри… Такие, как они, никогда не поймут таких, как я, Лена или Камилла. Для них последнее «Яблоко» не роскошь, а побрякушка. То же самое касается одежды и машин. В Санкт-Петербурге я на разных насмотрелась и знаю, что не стоит гнаться за недосягаемым, иначе разобьёшься. Жаль только, что не удаётся втолковать такие простые истины подругам.

– В детстве всё было так просто, – отпускает на выдохе Лена, наблюдая, как мальчишка дёргает девочку за волосы и убегает.

Переглянувшись с Измайленко, от души хохочем.

Так легко дома, так спокойно. Мне, честно, нравится учиться. Но за академией, физической подготовкой и работой совсем не остаётся времени на такие маленькие радости, как прогулка с подругой. Когда можно просто поболтать обо всём на свете, не думая о том, что завтра зачёт или экзамен.

– Эй, Светик, о чём замечталась? – Ленка щёлкает пальцами перед моим носом.

– О том, как скучала по тебе, тёте и дому, – отрезаю с улыбкой и притягиваю к себе подругу.

– Саша!!! – разбивает пространство отчаянный женский крик.

Мы с Ленкой, оторвавшись друг от друга, активно крутим головами и вращаемся вокруг своей оси в поисках источника звука, когда крик повторяется. Теперь ещё громче и отчаяннее.

Забыв обо всём, бегу на звук. Замечаю на парапете женщину, перегнувшуюся вниз. Подлетаю ближе и вижу внизу мальчика лет трёх. Он, провалившись под тонкий лёд, едва удерживается за торчащую корягу. На вопли быстро собирается толпа людей, но никто не рискует спуститься вниз и спасти малыша.

Сгибаюсь через парапет и мгновенно оцениваю обстановку. У самой стены есть сантиметров пятьдесят земли.

– Что ты делаешь?! – визжит Лена, когда скидываю куртку и ботинки.

– Я хочу быть спасателем, чтобы помогать, – обрубаю, забираясь на ограждение. – Придержи меня! – командую крупному мужчине, стоящему ближе всех.

Он обхватывает мои запястья и опускает вниз. Секунд пять невесомости и лёд под ногами. От промёрзшего камня и ледяной скользкой земли сразу начинают стучать зубы, а пальцы немеют. Цепляюсь ими в неровности парапета и прощупываю ногами почву перед каждым шагом. Один неверный — и меня спасать точно никто не полезет.

Над головой крики. Совсем рядом истошный плач ребёнка. Сердце застряло где-то в горле. Холод пробирает до костей. Всё тело колотит.

Спокойно, Света. Самое главное — сохранять спокойствие и не рисковать своей жизнью.

Сделав глубокий вдох, ощущаю, как мороз иглами впивается в лёгкие. Оборачиваю ладонью торчащий металлический прут.

Всего одна секунда на сомнение. Всего мгновение на мысль, что я не вытащу мальчика из-за промокшей одежды, что сама сорвусь.

Задержав дыхание, отклоняюсь назад, прогнувшись в спине, и перехватываю за рукав куртки.

– Отпускай! – командую истерящему малышу, но он только судорожнее хватается за палку.

Ещё один вдох, и я резко дёргаю его на себя и к берегу, отрывая посиневшие пальчики от коряги. Завизжав, он начинает брыкаться. Пальцы соскальзывают с прута. Страх разжать хоть одну руку парализует.

Если отпущу малыша, никогда себе не прощу. А если не отпущу, утонем вместе.

Думай, Света, думай.

– Сашенька, не дёргайся! – умоляет его мама, но ребёнок в ужасе, он глух и слеп ко всему, кроме страха.

Дёргаю его ещё немного вперёд и ловко перебрасываю пальцы, усиливая хватку. Перевожу дыхание, немного меняю позицию ног, которых уже не чувствую. Отпускаю рукав и слышу оглушительный вопль его мамы, напоминающий, что этот момент может стать последним. Но всего доля секунды, и я уже удерживаю мальчишку за воротник, с трудом подтаскивая к берегу.

Перехватываю за живот и вытягиваю на землю. Задираю глаза вверх, понимая, что у меня не хватит сил его поднять в пропитанной водой куртке.

Непослушными, скрючившимися от ледяной воды пальцами стягиваю с рыдающего, но уже не брыкающегося ребёнка куртку. Наклоняюсь над ним и, вымучив улыбку, говорю:

– Саша, я сейчас подниму тебя к маме. Только не цепляйся за меня.

Только он даже не смотрит, продолжая судорожно голосить и заикаться от плача.

Опускаю взгляд себе под ноги. Пятьдесят сантиметров земли… а за ними четырёхметровая глубина и течение.

Чтобы передать его кому-то, мне понадобятся обе руки. Главное, сохранить равновесие.

Нахожу глазами того самого мужчину, который помог мне спуститься, и тараторю, стуча зубами:

– Я сейчас подам его, но вы должны будете перехватить. Быстро.

– Успею.

Поднимаю Сашу одной рукой. Отвожу одну ногу назад, ища опору, и нахожу небольшой обледеневший камешек на самом краю. Отпускаю арматуру, поднимаю малыша второй рукой и бросаю вверх, резким движением хватаю за бёдра и подкидываю. Тяжесть исчезает.

Только успеваю заметить, как мужчина хватает его, и земля уходит из-под ног, а я проваливаюсь в ледяную темноту.