Слёзы выжигают не только глаза, но словно разъедают вены, грудную клетку, гортань. Рыдания становятся поперёк горла, не дают ни вдоха сделать, ни закричать. А этот крик давит изнутри.

Я думала, что готова к подобному. Предполагала же, что не просто так избегает разговора. Казалось, что боялся, что я или тот, кто рядом с ним, случайно услышит. Тогда почему так больно? Даже больнее, чем в ту новогоднюю ночь.

Усмехаюсь горько и болезненно.

Каждый раз, когда прихожу к нему без предупреждения, в его квартире новая девушка. И теперь предыдущий эпизод видится в том свете, в котором предстал изначально, а не так, как его преподнёс Никита.

Телефон надрывно кричит в кармане. Именно так я слышу весёленькую песню. Он даже вибрирует мощнее, отчаяннее.

Проглотив обиду и слёзы, вынимаю его и вижу имя человека, который отказывался разговаривать со мной на протяжении четырёх дней. Зачем же сейчас звонит?

Оправдаться? Бессмысленно. Мы оба знаем, что я ему не нужна.

Обвинить в том, что припёрлась, а девушка закатила ему скандал? Вполне вероятно.

Ну что же, пусть. Мне тоже есть, что ему сказать.

Принимаю вызов и подношу к уху, как меня оглушает хриплым, отрывистым шёпотом, звучащим на надрыв.

– Света, не бросай трубку и не перебивай. Я объясню. Всё объясню. Подними сейчас голову на третий этаж, – прищурившись, задираю лицо вверх и вижу в открытом окне дома напротив Никиту. – Средний подъезд. Набери на домофоне одиннадцать. Нам надо поговорить. Ну или можешь просто дать мне по роже, я не обижусь.

Не понимаю, почему слушаю его и направляюсь туда. Наверное, мне необходимы ответы.

Поднявшись на крыльцо, оглядываюсь на дом позади, дабы убедиться, что не перепутала их. А если бы и пришла не туда, вряд ли незнакомая девушка поняла бы, о каком Никите идёт речь. Уверена, что это она ему позвонила.

Пальцы дрожат ещё сильнее, но я набираю нужный код, и через секунду раздаётся звук открывающегося домофона. Дёргаю дверь и без промедления взбегаю по лестницам. Ник стоит на пороге открытой двери, и теперь я точно уверена, что изначально пришла по верному адресу. Но всё, абсолютно всё отходит на дальний план и растворяется, когда вижу его лицо. Точнее, то, во что оно превратилось.

Вся правая сторона расцвечена синим, чёрным, сероватым, жёлтым и изрезана красными полосами. Глаз заплывший. На брови несколько швов. Переносица распухшая, под глазами расползаются синяки. Губы разбиты и тоже припухшие.

– Боже, – выдыхаю, закрыв рот ладонью. – Что случилось? Никита, как так? Что?..

Бросаюсь к нему, аккуратно осматривая, но не касаясь.

– Войди, Свет. Пожалуйста, – хрипло проговаривает, впуская меня в чужую квартиру и закрывая за спиной дверь. – Начну с того, что попрошу прощения за игнор. Мне было трудно говорить с тобой и не ляпнуть лишнего. Я не хотел врать и придумывать отмазки, но ещё больше не хотел, чтобы ты видела меня в таком состоянии, – его голос звучит так же тихо, будто говорить трудно. – Писать тоже было непросто, но тут причина ещё вот, – демонстрирует мне загипсованную правую руку. – Два пальца сломаны, а левой печатать пиздец неудобно. Я по кнопкам не попадаю, два слова по полчаса набиваю. Ты извини, Принцесса, правда. Знаю, кем ты меня считаешь, Майя твои слова передала.

– Кто такая Майя? – выжимаю с трудом, приближаясь к Нику впритык.

Он проводит пальцами по моей кисти и, кажется, улыбается.

– Не та, о ком ты подумала. Она бывшая девушка Макса. Сейчас живёт в моей квартире, а я — в его.

– Ничего не понимаю, – мотаю головой, стараясь согнать вместе разбегающиеся мысли.

Столько всего, в чём не могу разобраться. Но важнее всего то, что он тут один и избитый, как боксёрская груша. И то, что он держится за рёбра, говорит, что не только лицо пострадало.

– Что с тобой случилось в тот день? – сиплю, бережно, очень легко касаясь зашитой брови. – Куда ты поехал? Кто избил?

– Принцесса, – шепчет, подняв кисть на моё плечо и проведя ладонью по шее, – не смотри на меня такими глазами. Ничего серьёзного не случилось. Пара сломанных пальцев, несколько ссадин и трещина в ребре. Ничего критичного. Я не умираю. Свет, ты чего? – давит, заметив, что из последних сил сдерживаюсь, дабы не разреветься. Притягивает к себе и прижимается губами к виску. – Поэтому и не хотел, чтобы ты знала. Не надо плакать.

Не могу. Не могу я не плакать, когда он такой! Особенно в момент, когда впервые за эти бесконечно тянущиеся дни чувствую жар его кожи, лёгкий запах парфюма и пота, мягкие поглаживания пальцев. Сгребаю в кулаках его влажную футболку и тянусь губами к шее.

– Ну всё, всё, Принцесса, успокаивайся. Живой я. И почти здоровый. Сейчас объясню всё, только давай сядем.

Подвернув губы, слегка киваю и отстраняюсь. Ник подбивает сгибом пальца мой подбородок и касается губами.

– Прости.

Обхватив за плечи, разворачивает и направляет в гостиную. Кивком указывает на диван. Сам опускается тяжело, крепко давя на рёбра. Разукрашенное и опухшее лицо кривится от боли. Я так и стою, таращась на него. Ник поднимает уголок губ и выбивает:

– Четыре дня назад было гораздо хуже, поверь. Не бойся, я в таком состоянии не опасный.

– М-можно… Можно воды попить?

– Не стесняйся. Считай, что хата моя, можешь хозяйничать. Если не сложно, сделай чай или кофе. И там в холодильнике ветчина должна быть. Нарежешь пару бутеров? А то жрать хочу, пиздец, – взгляд такой жалобный, что не могу сдержать улыбку. – Вот так, красота, не плачь больше.

– Давай я лучше нормальной еды приготовлю. Ты еле разговариваешь, жевать сухомятку, наверное, не сможешь.

– Эй! – восклицает, приподнимаясь. – Просто ушиб челюсти, через трубочку я пить не буду.

– Я суп сварю. Что у тебя по продуктам?

Кривая ухмылка и пожимание плечами даёт желанный ответ — ничего.

– Я тогда в магазин сбегаю. Ты рис ешь?

– Свет, стой, – тормозит, вставая. – Не сбегай. Дай объясниться сначала.

Быстро подхожу к нему и целую в губы. Смотрю в воспалённые глаза и улыбаюсь мягко.

– Никит, я вернусь. Не бросать же тебя в таком состоянии, – моя шутка не заходит, он хмурится. – Ник?

– Скажи честно, думала, что я слился после твоего рассказа?

Сглатываю и опускаю глаза. Становится стыдно за свои мысли и недоверие. Конечно, его поведение, сухие сообщения, сошедшее на нет общение давали мне повод.

– Ничего, маленькая, – шепчет приглушённо и мягко. – Накосяпорил, заслужил. Надо было признаться сразу.

– Надо было, – толкаю со слезами злости на глазах. Рывком вытираю их и спешу в коридор, бросив на ходу: – Я в магазин. Скоро вернусь.

Открываю дверь, как в спину прилетает:

– Я всё равно тебя люблю!

Рот тянется в улыбке, а настроение становится на ступеньку выше. Бегу в ближайший супермаркет, закупаю всё для курино-сырного супа, а заодно беру продукты для запеканки, которая так понравилась Нику в прошлый раз. Захватываю пирожные и хлеб. Забегаю в аптеку и покупаю несколько мазей, которыми сама пользуюсь после неудачного падения на физподготовке.

Вернувшись к подъезду, беззвучно матерю себя, что не подумала взять ключи, и Никите опять придётся идти к домофону. Видела же, что ему каждое движение боль приносит, но голова была занята миллионом вопросов и предположений, которые старалась не раскручивать.

Набираю одиннадцать, и трубку поднимают сразу. В динамике звучит хриплый смех:

– Принцесса, долго ходишь, я чуть не уснул.

Раздаётся сигнал, и я, перехватив тяжёлый пакет в другую руку, ныряю в светлый, чистый подъезд. Ник снова стоит в дверях, подпирая спиной косяк. Хмурит брови, оценив мою ношу, и тянет руку, намереваясь забрать.

– Совсем дурак? – рявкаю негромко, заставляя его сдвинутые брови взлететь вверх. – Ты себе чай сделать не можешь. А я не такая слабая, какой кажусь. Забыл, где я учусь? – отсчитываю, разуваясь, проходя на кухню и разбирая продукты. – Иди ляг на диван, я сейчас быстренько подготовлю всё и буду тебя лечить, – выкладываю на стол три коробочки с мазями.

– Знал бы, как превратить тебя из смущающейся малышки в ворчливую и заботливую мадаму, давно бы под кулаки подставился, – смеётся, подходя сзади и обнимая за талию. Возмутиться не успеваю, как его губы выбивают все слова из головы, лаская шею и чувствительную точку чуть ниже уха. – Я охуеть как соскучился, Света. Признаться, сам уже не верил, что выдержу ещё неделю, пока морда более-менее человеческой стала бы. Каждый день ломало от желания хотя бы позвонить, послушать твой голос, но знал, что ты начнёшь спрашивать, когда встретимся. Я бы тогда хер на всё забил. Знаю, что ты обижаешься, но я не отказываюсь от своих слов — никому не дам тебя в обиду.

– Только сам обидел, Никит, – шепчу, опершись ладонями на стол. – Мог просто сказать правду и попросить не приезжать. Я бы не стала навязываться. И вообще, – уворачиваюсь от его рук и убираю продукты в холодильник. – Мне, наверное, лучше уйти, раз ты так не хотел моих переживаний за тебя. Ты думал только о себе. А представляешь, что я чувствовала? Открыла тебе душу, а ты исчез. Пара сообщений в день, ни одного звонка, отказы от встреч. Что я, по-твоему, должна была думать? – знакомая злость бурлит в венах, вымещая и чувство вины, и неловкость, и страх за его состояние. – Я не хочу быть «удобной». Той, кому уделяют внимание, только когда сами того хотят. Или когда выпросит.

– Света! – гаркает Ник, но тут же сжимается пополам, схватившись за рёбра. С трудом выпрямляется и шипит: – Ты не удобная. Ты очень чувствительная и эмоциональная девушка, которую я хотел оградить от этой картины, – обрисовывает пальцем воздух вокруг лица. – Может быть, эгоистично, да. Сначала думать нормально вообще не получалось, у меня сотряс, башка трещит постоянно. Вот вбил себе в голову, что правильно поступаю, но не подумал о том, что творится с тобой. Но я бы никогда и ни за что не поступил так. Прости, пожалуйста. Не надо уходить. И готовить не надо. Просто останься.

Раскидывает руки, и я бережно оборачиваю руками за пояс.

– Ниже, – направляет предплечья ниже пояса широких, лёгких шортов. Сам обнимает и ныряет носом в мои волосы. – Простишь?

– Куда же я денусь? – всхлипываю, втягивая так много любимого запаха, сколько вмещают лёгкие, а ведь я уже не верила, что это когда-то случится.

Целую грудь сквозь футболку. Ник судорожно вдыхает и кладёт ладонь на щёку.

– Я пока не бог поцелуев, но может? – играет бровями, и я смеюсь, сминая его нижнюю губу и проводя по ней языком. – Моя маленькая девочка, – бормочет, ловя губами мой язык и всасывая в рот.

Его ладонь ложится на затылок. Пальцы закапываются в волосы под резинкой. Вкладываю в контакт всё, что копилось на протяжении четырёх дней. И это не только тоска и обида, но и злость, разочарование, все мои предположения.

Ощущаю вкус крови и рывком отстраняюсь. Наблюдаю, как из лопнувшей корки сочится кровь. Никита смотрит на мой рот. С нажимом проводит большим пальцем по нижней губе. Затем облизывает ранку на своей.

– Не судьба, – вздыхает наигранно. – Пойдём в зал, подвергнешь меня допросу.

– Иди. Я подойду, как только приготовлю суп. Не хочу, чтобы ты загнулся от голода, – улыбаюсь, демонстрируя ему куриное филе.

– Убиваешь, вредина.

С готовкой расправляюсь быстро. Нарезав всё и отправив курицу вариться, мою испачканную посуду и с лёгким страхом иду к нему, захватив предварительно намешанные мази.

Ник полулежит на диване, глаза прикрыты сгибом локтя, а на лице застыла болезненная гримаса. Дыхание его тяжёлое, раздробленное и болезненное. Мне словно на грудь кто-то давит от этой картины. Ему гораздо хуже, чем он пытался показать.

Крадусь на цыпочках, дабы не разбудить, если вдруг спит. Присаживаюсь на край на уровне его таза. Никита медленно отводит руку от лица и выдавливает улыбку.

– Вырубило, что ли? – бормочет под нос.

– Не знаю, – приподнимаю плечи и прошу: – Можешь сесть? Я синяки смажу.

Он с подозрением косится на смешанные в креманке мази.

– Тут обезболивающая, снимающая отёчность и воспаление и заживляющая. Помогают от всего.

– И повар, и доктор, и умница, и красавица, – перечисляет, привставая, и я помогаю ему сесть, не переставая улыбаться. – Идеальная девушка.

– Которую ты с такими фокусами можешь потерять.

– Не потеряю, – заявляет самоуверенно, облокачиваясь на спинку и свешивая ноги. – Я теперь молиться на тебя буду, Принцесса, – снижает голос до шёпота и настолько стремительно и неожиданно дёргает меня на себя, что едва успеваю схватиться руками за спинку и не рухнуть ему на грудь. – Ауч, блять. Ебать-колошматить, – хрипит, морщась. – Пиздец больно.

– Вот нечего меня дёргать. И вообще, никаких резких движений.

– Тогда сядь на меня верхом, удобнее мазать будет, – его хитрый взгляд соблазняет, приглашает, манит. – Я любые твои предписания исполню, доктор Света. Только взамен исполни маленький каприз очень вредного пациента.

Со стыдом борюсь целых четыре секунды, а после перебрасываю ногу через его бёдра. Опираясь на колени, пристраиваюсь ниже паха и замираю. Никита пялится на мои губы, затем на грудь, приоткрытую круглым вырезом. Сглатывает и возвращается к глазам. Не загипсованная рука скользит от коленки и ныряет под шорты сбоку, лаская кожу лёгкими движениями.

– Прекрати, – бурчу, стараясь сосредоточиться на его лице и обработке ран, а не на том, как тело реагирует на наглые ласки.

– Дай мне перед смертью покайфовать, – отбивает, ухмыляясь.

– Почему перед смертью?

– Потому что ты меня убьёшь, когда сниму футболку. Там обрабатывать дохрена, сам нормально согнуться не могу.

– Насколько? – выпаливаю, отстраняясь.

Он прихватывает край футболки и немного приподнимает.

– Если не хочешь слушать сборник отборных матов, лучше помоги.

Сдвигаюсь назад и помогаю стянуть футболку через голову. Но стоит увидеть сине-чёрный торс, как крик сам срывается с губ.