От стыда хочется, чтобы кабинка сорвалась и провалилась прямо в пекло. Головой я понимаю, что ничего противоестественного мы не делали, но то, где и в каких условиях это происходило, не позволяет дышать. Места, которых касался язык Ника, пульсируют и горят. Невидимые раскалённые иглы до сих пор вонзаются в органы.

И даже когда покидаем порочное колесо обозрения, не могу ни сказать ничего, ни глаза от земли поднять. Кажется, что все смотрят на меня с осуждением, тычут пальцами. Да, кабинка закрыта наглухо, а стёкла находятся на уровне груди, но не оставляет ощущение, что мы устроили там целое шоу.

Никита крепче сдавливает мои ледяные пальцы и притягивает в объятия. Ласково гладит ладонями по спине, уткнувшись лицом в макушку.

– Свет, никто ни о чём не догадывается. Подумаешь, решили, что мы там откровенно целовались. Мы же буквально вчера обсуждали, что тут стыдиться нечего.

– Но здесь столько людей… – с трудом выговариваю заплетающимся языком.

– И, конечно, все они стояли с задранными головами и вглядывались на высоту пятого этажа, пытаясь рассмотреть, чем мы там занимались, – хмыкает с издёвкой. – Всё, трусишка, переставай накручивать себя и придумывать то, чего не было и быть не могло. Хочешь пить?

Киваю, сделав безуспешную попытку смочить пересохшие от волнения губы.

Послушно вышагиваю за Никитой, продолжая пялиться на плитку под ногами. Останавливаемся в конце небольшой очереди, и он снова прижимает к груди, ласково поглаживая и стараясь успокоить мои страхи. Всё говорит и говорит, приводит аргументы. Понимать я понимаю, но меня словно когтями держит напряжение, а влажное бельё не позволяет выбросить из головы произошедшее.

Очередь постепенно двигается, а я, как кукла, поддаюсь направлению, в котором Ник подталкивает. Покупает мне банановый молочный коктейль и отводит на лавочку в тени деревьев. Сделав несколько жадных глотков, словно оживаю, могу вдохнуть.

– Отпустило? – спрашивает, забирая стакан из моих дрожащих пальцев и ставя позади себя.

– Да, спасибо. Прости, что я так… Что меня накрыло, – говорю еле различимо.

– Не беспокойся об этом. Сам виноват, не стоило так нагло тебя совращать, – усмехается провокационно, но в глазах зависло волнение.

Желая стереть его, приближаюсь и укладываюсь щекой на плечо. Ник оплетает руками и прижимается губами к волосам. Закрыв глаза, дышу глубоко и размеренно. Мысленно прокручиваю все его слова, осознавая, что он полностью прав во всём.

– Если хочешь, отвезу тебя домой, – разрывает цепочку мыслей и образов просевший голос.

Несмотря на слова, его руки сжимают сильнее, а дыхание учащается. Отстраняюсь, дабы заглянуть ему в лицо и прошептать:

– Не хочу. Я уже в порядке. Всё, правда, хорошо, – выдавливаю улыбку, но, судя по виду Ника, получается она кривой.

Он вздыхает и, сдвинув брови на переносице, толкает:

– Скажи мне сейчас честно, чего именно ты так испугалась: того, что у нас могли быть случайные свидетели, или?..

Собираю всю свою смелость, чтобы озвучить то, что чувствовала с ним. Вдыхаю поглубже и трещу полушёпотом:

– То, что ты делал… было необыкновенно. Приятно. Волнительно. Сначала казалось, что тело не выдержит напряжения, а потом так легко и свободно стало. Когда ты… ртом…

Жар, рванувший в лицо на полной скорости, перекрывает дыхательные пути и высушивает всю влагу. Судорожно вдыхаю и тяну руку к коктейлю. Ник передаёт стаканчик, сканируя моё лицо. Втягиваю прохладную жидкость через трубочку и опускаю стакан, стиснув его двумя руками. Смотрю на него, не в силах поднять глаза в эту секунду.

– Это было… Было… Странно. Одновременно и приятно, и стыдно, и порочно, и грязно, и удивительно… Не знаю, как описать свои ощущения. Но не мерзко или противно, ты не подумай. Просто для меня всё это в новинку. А учитывая то, что я забыла, где мы находимся… Всё это наложилось одно на другое, и меня будто парализовало. Но я не жалею о том, что доверилась тебе. Но все эти страхи… прошлые обиды… Я не знаю, как от них избавиться. Понимаю, что как дура и паникёрша себя веду, но…

– Ш-ш-ш, Принцесса, успокойся, – тянет в упор к себе. Подхватив под коленями, усаживает на себя. Убирает за уши растрёпанные волосы. – Кажется, нам пора обсудить твои… проблемы. Ладно, я могу понять причины страхов по поводу шрамов, но откуда такое отношение к, как ты выражаешься, мажорам? Кто тебя так сильно обидел?

Подвернув губы внутрь, закусываю их и молчу, пытаясь дышать ровно. А перед глазами плывут картинки из прошлого. Полные злости и отвращения голоса. Обидные слова.

– Свет, если рана гноится, её надо вскрыть. Я не стану смеяться или осуждать, ты же знаешь. Откройся мне. Помоги понять тебя немного лучше.

Спокойный взгляд дымчатых глаз завораживает, погружая в какую-то нирвану. Возможно, ему действительно стоит знать.

– Мне трудно говорить об этом, но я постараюсь, – Ник лишь согласно моргает и слушает ту правду, которую знала только бывшая лучшая подруга. – Я не всегда была такой… затравленной. Раньше… до пожара, была общительной, жизнерадостной, общалась со всеми детьми на районе. Наша семья никогда не жила на широкую ногу, но в достатке. Мама с папой обожали меня, всегда баловали… – при воспоминаниях о родителях на глаза наворачиваются слёзы. Никита, заметив это, подносит к моим губам трубочку и даёт попить. Зажмуриваюсь, и чувствую невесомое касание его губ к векам. Слышу тихое: «Не надо плакать», и беру себя в руки. – Иногда даже ругали за непослушание, – смеюсь приглушённо. – А потом случился пожар. Замыкание. Одна искра, и загорелись шторы. Было около четырёх утра, тогда самый крепкий сон. Не знаю, что разбудило папу, но когда он схватил меня, огонь уже полыхал в коридоре. Не знаю я и того, почему не было мамы. Существует версия, что она задохнулась дымом. Мы жили на четвёртом этаже. Папа полностью завернул меня в одеяло, я не могла ничего видеть. Он вынес меня на улицу и вернулся за мамой… Больше я никого из них не видела.

Шершавый палец ловит слезу на моей щеке.

– Мне даже представлять страшно, что ты пережила.

– Не надо представлять. Лучше даже не думать об этом. Но я должна рассказать.

– Рассказывай.

– Не помню, как и когда получила ожоги, но сознание от боли я потеряла уже в скорой. Очнулась в больнице. Там же узнала, что родителей не стало. Пришли из соцслужбы. Несмотря на то, что у меня была тётя, меня ей не отдавали, пока не оформит все документы. Потом был интернат, и там… Там всё началось. Я потеряла сразу всё: дом, родителей, любовь. Тётя привезла одежду и игрушки, которые были у неё. Дети отобрали всё. Рвали фотографии с родителями… Общие спальни, душевые… Ожоги ещё не затянулись до конца, надо мной издевались, обзывали Фредди Крюгером. А я… Я была разбита, не могла дать отпор, только плакала. Они смеялись, дразнили плаксой. Когда пожаловалась воспитательнице, меня избили и порезали, – указываю на небольшой шрам на скуле. – Сказали, что уродливее уже не стану.

– Ублюдки, – агрессивно цедит Ник, скрежеща зубами. – Одно твоё слово, и я найду их. Всех. И сделаю то же, что они сделали с тобой.

– Не надо, – умоляю, обхватив его щёки. – Прошу тебя, не думай о них, Никита. Это было давно. Но, как ты понимаешь, я всё больше отстранялась от людей, замыкалась в себе. И когда тётя в конце концов добилась опеки и забрала меня к себе, я стала закрытой, молчаливой, пугающейся каждого подозрительного звука. Ночью боялась спать, чтобы мне не налили клей в волосы или не разрисовали лицо. Около полугода я приходила в себя, начала потихоньку общаться с Леной и её семьёй, выходить на улицу. А потом была школа. Я старалась держаться как все, не казаться «другой», не выделяться. И поначалу всё шло хорошо. Со мной учился сын одной городской шишки, – намеренно не называю имени и фамилии — взгляд Никиты пугает до дрожи, обещая моим обидчикам что-то ужасное. – Он мне нравился. А потом стал проявлять ответное внимание. Я думала, что влюбилась, – хмыкаю печально, покачав головой. – До одного случая. После физкультуры он зачем-то зашёл в раздевалку для девочек. А я всегда переодевалась первая или последняя. И увидел… ожоги. До сих пор помню, как скривилось его лицо. Я ничего не успела сказать, как он достал телефон и сфотографировал. Эти фотки разлетелись по всей школе. Фредди Крюгер вернулся. Я всё ещё адаптировалась, несмотря на то, что прошло несколько лет, но тут всё началось сначала. Я не жаловалась, молча терпела, пока однажды тётя не увидела, как я рыдаю ночью в ванной. Она вынудила рассказать правду. Не знаю, куда и какие жалобы она писала, но в один «прекрасный» день на нашем пороге появился Макар вместе с отцом. Сначала тот предложил денег, чтобы об истории с фотографиями забыли, но тётя была принципиальной и не собиралась отступать. Тогда травля усилилась. Всё стало гораздо хуже. Ей пришлось продать дом и переехать в квартиру, где мы сейчас и живём. Только спустя несколько лет я узнала, что на неё подали иск за клевету, и все оставшиеся деньги, а также несколько кредитов ушло сначала на адвокатов, а потом на компенсацию. Она не рассказывала мне этого. На этой почве у неё ухудшилось здоровье. А я стала такой, какой ты меня видишь. Вот такая история, – улыбаюсь, пытаясь ободрить саму себя.

– Пиздец, – выплёвывает Ник с такой ощутимой агрессией, что меня передёргивает. До боли сгребает в объятиях и прибивает к себе. – Больше тебя никто не обидит, Свет. Никто и никогда. Я не позволю это сделать.

Ещё долго я кутаюсь в его крепкие надёжные руки и беззвучно плачу — слишком многое из того, о чём мечтала забыть, всплыло на поверхность. Минуты проходят мимо, а он обнимает меня, постоянно поглаживая и шепча какие-то милые нежности: что я самая красивая и сильная, обворожительная и смелая. Постепенно буря внутри стихает, а слёз не остаётся, и я хриплю:

– Я рада, что выговорилась.

– Я тоже рад, маленькая. Ты молодец. А твоя тётя… она — просто героиня. А все те утырки, Принцесса, они ни единой твоей слезинки не стоят. Слабые, трусливые, полные дерьма уроды, вымещающие свою злобу на других. Ты самая красивая и нежная девочка, какую я когда-либо встречал, и никакие шрамы или ожоги этого не изменят. Как и чужое мнение. Я люблю тебя, Свет. С самого первого взгляда. Это чувство пугало, я старался сопротивляться. Но не жалею, что не получилось, – улыбается, поймав мой растерянный взгляд.

– Любишь? – шепчу, шмыгнув носом и растерев по лицу поплывшую косметику.

– Тебя это удивляет? – вскидывает брови, коротко хохотнув. – По-моему, тут давно всё очевидно, надо было просто вслух сказать. Так что да, Принцесса, люблю тебя, – широко улыбнувшись, щёлкает меня по носу, а после туда же целует. – А сейчас пойдём наведём тебе марафет и отправимся за мороженым, сладкой ватой и всем, что захочешь. Сегодня я — твоя крёстная фея.

Замираю в сантиметре от его лица и тихо-тихо говорю:

– Стрёмно думать о тебе так после того, что было на колесе обозрения.

Дальше время летит стремительно. Вся скованность, постоянно державшая меня изнутри, испарилась. Я чувствую себя лёгкой, воздушной и… красивой. Последнее я вижу в каждом случайно пойманном взгляде Никиты. А ещё там искреннее восхищение, которое для меня непривычное, но такое тёплое, согревающее заледеневшее и закрытое на сотню замков сердце.

Мы съедаем столько мороженого, что от него начинает тошнить. Наши пальцы постоянно сплетены. Ноги отваливаются от бега, а рёбра болят от смеха. Это я молчу о сведённых скулах, распухших губах и занемевшем от бесконечных поцелуев языке.

На город опускаются сумерки, загораются фонари. Мы падаем на лавочку и вытягиваем гудящие ноги. Смотрим на небо сквозь густую, сочную листву. В руках у каждого по огроменному облаку сладкой ваты.

– Это прлосто… Пло… Тьфу блин, просто, – язык заплетается, мы хохочем до колик, – Просто потрясающий, волшебный день. И ты тоже, Никит, – прижимаюсь к его губам поцелуем.

– Волшебный или потрясающий? – дразнится он.

– Не-вы-но-си-мый, – проговариваю по слогам, осознавая, что не запутаться в таком длинном слове точно не получится.

– Вынослимый я!

– Какой-какой? – переспрашиваю, зажимая рот ладонью.

– Фу, блять, выносимый! Вы-но-си-мый.

Новый приступ смеха перекрывает громкую музыку, доносящуюся из ближайшего кафе. Тянусь и отщипываю немаленький кусок от облака в руках Ника. Он в отместку ворует у меня. Я снова отрываю от его ваты. Он — с моей.

– Может, уже поменяемся? – ворчит, протягивая мне заметно «похудевшее» моими стараниями облачко.

– Давай.

Отдаю ему свою вату и тут же отхватываю от той, что только что забрал. Он тянется за моей, но я резко вскакиваю и убегаю. Он даже не пытается дать видимость победы, хватая всего через пару метров и разворачивая лицом к себе.

– Запачкалась вся, поросёнок, – высекает, слизав липкую сладость с уголка губ. Затем с другого. А после дерзко облизывая языком всё остальное. – Сладкая моя, – бормочет, ныряя языком в рот.

И всё замечательно, пока не происходит нечто весьма странное. Его телефон звонит. Никита, не переставая лизать мои губы и улыбаться, не глядя, отвечает на звонок и прижимает к уху.

– Внимательно.

Не знаю, что ему отвечают, но он меняется в лице, вся игривость растворяется. Он показывает мне «минуту» и отходит. Разговаривает минуты три, а когда возвращается, кажется мрачнее тучи.

– Принцесса, у меня дело срочное. Домой отвезти не смогу, такси тебе уже вызвал, будет через минуту. Провожу тебя и поеду.

– Что случилось? – спрашиваю испуганно.

– Ничего страшного, семейные дела.

– Что-то с братом?

– Потом расскажу. Извини, мне надо ехать.

Доводит до такси, сухо клюёт в губы и скрывается на парковке.