Не знаю, как хватает смелости выйти ночью из дома и встретиться с Никитой. Как не знаю и того, зачем мне это и о чём пойдёт разговор. Ему должно быть начхать на меня, но, кажется, это не так. То, как он смотрел там, в лесу, как пытался заставить поехать с ним и… после. Всё это не укладывается в голове, как ни стараюсь разобраться.

Зачем ему вмешиваться и спасать, везти домой? И те касания на светофоре… Кожа до сих пор горит.

Придирчиво оглядываю своё отражение в зеркале. Растираю щёки, придавая им краски, а то бледная, как смерть, что мне несвойственно. Заправляю влажные после душа волосы за уши. Прикусываю губы и вдыхаю носом, ненадолго опустив ресницы.

Закрыв квартиру, тихо и медленно спускаюсь вниз. Прошло всего пятнадцать минут, но находиться в закрытом помещении физически не могу. Нажав кнопку домофона, открываю дверь на пару сантиметров и долго собираюсь с силами, даже осознавая, что Ник ещё не приехал.

Пальцы дрожат, и я сжимаю обеими руками телефон, поглядывая на время. Оно тянется, как резиновое. Кажется, что каждая минута — минимум час.

Чтобы хоть как-то отвлечь себя, в который раз открываю наш чат, перечитывая отправленные Никитой сообщения, которые читала только через несколько дней после того, как они приходили, но ни на одно так и не ответила. Я слишком боялась расклеиться, так хотела ему верить, так мечтала, чтобы его слова о том, что он волнуется, куда я пропала, оказались правдой.

Часто моргая, натыкаюсь взглядом на короткую переписку в конце. Сообщение пришло так неожиданно, что я выронила телефон. Подбирала слова, хотела нормально поблагодарить, а тут…

В ночной тишине раздаётся приглушённый шорох автомобильных колёс по старенькому, кое-где разукрашенному ямами асфальту. Фары сворачивают в мою сторону, ослепляя, но я успеваю узнать машину.

Сердце разгоняется, сбивается с ритма, начинает скакать по всей грудной клетке. Во рту пересыхает, а дрожь заражает всё тело.

Машина останавливается напротив меня. Тяжело сглатываю несколько раз, стараясь пропихнуть ком, застрявший в горле. Прокашливаюсь, всматриваясь в темноту салона. Различаю лишь тёмный силуэт и мелькающий огонёк сигареты. Между нами метра четыре и несколько невысоких ступенек, а я уже задыхаюсь тем, что он так близко.

Ноги словно прирастают к бетону, а дыхание совсем сбивается. И даже то, что Никита, перегнувшись через консоль, распахивает мне пассажирскую дверь, приглашая, не помогает пошевелиться. Ощущаю, как кровь, наконец, приливает к щекам, бросая жар в лицо.

– Малая, садись! – кричит негромко.

Схватив ртом столько воздуха, сколько вмещается в лёгких, сбегаю по ступенькам и запрыгиваю в салон. Не давая себе стушеваться, захлопываю дверь с силой, от которой Ник кривится, явно недовольный. Поворачиваюсь к нему корпусом и выдавливаю чужим, тихим, сипловатым голосом:

– Привет.

Он хмыкает, выгнув одну бровь, но ничего не отвечает. Снимает машину с ручника, позволяя ей медленно катиться по двору.

– Куда мы едем? – спрашиваю отрывисто, дёргано оглядываясь по сторонам.

– Не бойся, Малая, трогать я тебя не стану, выводы сделал, – откликается сухо, скосив на меня острый взгляд. – Прокатимся немного.

Вздыхаю и отворачиваюсь к боковому окну, не в силах находиться так близко, смотреть на него и молчать. Слишком много вопросов, мыслей и невысказанных слов. Правда, не уверена, что сейчас они уместны. Не после того, как я полгода назад не нашла в себе смелости, чтобы посмотреть ему в глаза и потребовать ответов. Чересчур сильно боялась увидеть в них насмешку или откровенное пренебрежение, издевательство за свою доверчивость. Услышать то, что окончательно сломает мою веру в людей и в настоящие чувства.

Тишина начинает давить на виски, угнетает. Никита, словно почувствовав то же самое, делает музыку громче, заполняя салон ритмичной зарубежной композицией. Но от неё не легче. Сердце, колотясь в ушах, перебивает музыку.

Не спрашиваю, куда мы едем и почему разговаривать нам надо так далеко. Мне всё равно. Сегодняшний день выжал из меня все силы и желание сопротивляться. Слишком много событий и эмоций. Приезд домой, встреча с тётей, поездка на мотоцикле, ощущение собственной бесполезности и ненужности, ссора с лучшей подругой, притащившей меня в чужую компанию и оставившей там ради парня, который бросит её, как только наиграется. Встреча с Никитой и его девушкой. Попытки веселиться, делать вид, что меня не раздирает на части от того, насколько он близко, от чувств, которые так и не смогла выжечь. И всё, что случилось позже. Теперь вера в людей стала ещё меньше, ведь я поверила Вите, в то, что он взял меня под крыло, а оказалось, что хотел залезть мне в трусы, о чём Ник догадался раньше меня и поспешил ткнуть носом в собственную глупость. И когда Витя прямо заявил, что иначе и возиться со мной не стал бы, обида сдавила грудь, стянула ремнями, не давая полноценно дышать.

Сейчас, в рассеиваемой музыкой тишине, они становятся туже, кислорода не хватает. Слёзы жгут глаза, и мне приходится сильнее сжать телефон в руке, крепко зажмуриться и подвернуть губы, лишь бы не расплакаться. Я же стала немного сильнее, ведь так? А значит, обязана это пережить. Расставить все точки по своим местам. Особенно ту, что так и не смогла — финальную, завершающую сказочную историю, начинавшуюся так волшебно и оборвавшуюся так внезапно.

Улавливаю, как машина медленно подкатывается к набережной, въезжая на тротуарную плитку, где размещается пешеходная зона и проезд для машин запрещён. На часах почти три ночи, людей нет. Впереди проход на «пятачок» и бескрайняя тёмная гладь Онежского озера, идущая лёгкой рябью. Фонари бьют светом сквозь окна.

Ник останавливается и глушит двигатель. Поворачивается торсом ко мне. Судорожно сглотнув, слегка подаюсь в его сторону. Кусая губы, жду, что он скажет. Сама начать не могу. Да и не вижу причин задавать вопросы и выяснять отношения, которые продлились всего три дня, после которых прошло полгода.

– Свет, почему ты тогда просто исчезла? – хрипло спрашивает Ник, впившись взглядом в моё лицо.

Роняю глаза на свои руки, комкающие юбку. Перевожу дыхание и шепчу — голос не подчиняется, звуча тихо и жалко:

– Ты действительно не понимаешь?

– Не понимаю, – качает головой, придвигаясь ближе. – Ни хрена не понимаю, Свет. Я приехал домой ещё до полуночи. Ждал твоего звонка, собирался приехать за тобой. Включил телек, и меня вырубило. Когда проснулся, понял, что ты не приезжала, не звонила и не писала. Поехал к тебе домой, а твоя тётя меня послала, предупредив, чтобы больше на пороге вашей квартиры я не появлялся, – хмыкает мрачно и закрывает глаза. – Если тебе кто-то что-то наговорил, надо было не бежать, а поговорить со мной, Свет.

– Ты ничего не забыл упомянуть? – фыркаю, стараясь добавить в голос иронии, заменив ею дрожь и плаксивые нотки, вызванные болезненными воспоминаниями. – Между тем, как ты вернулся и уснул, у тебя не было гостей? Например, красивых блондинок-соседок, выглядящих весьма недвусмысленно, когда выходили от тебя.

– Стой. Что? – перебивает, часто моргая и тряся головой, словно не верит в реальность услышанного. Явно не думает, что его могли застать — приехать я должна была гораздо позже. – Даша? Ты была там? Видела её?

– Что, не ожидал? – скалюсь в милой улыбке, а саму трясёт. – Я тоже не ожидала. Приехала пораньше, хотела сюрприз сделать. А она выходила от тебя, поправляла платье, вытирала размазанную помаду, – говорю, а давление в груди всё тяжелее становится, буквально душит.

– И ты предпочла молча свалить, а не двинуть мне по роже за мнимую измену, – бросает ядовито, прищурившись.

– А смысл? – развожу руками, приподняв плечи. – Чтобы услышать, какая я дура? Что не нужна? Зачем вообще было это всё? – распаляясь, перестаю контролировать голос, он становится плаксивым, почти истеричным. – Скажи правду, Никит. Хоть один раз, будь честным. Что это было? Спор? Спортивный интерес? Что?!

Он убито вздыхает и садится на своё место. Зажмурившись, вбивается затылком в подголовник. Резко подаётся вперёд, обхватывает ладонями руль с такой силой, что кожа на костяшках белеет. Устремляет взор на тёмную водную поверхность.

– Правду, Свет? – переспрашивает с каким-то хмурым сарказмом. – Правда в том, что я никогда тебе не врал. А ещё в том, что ты реально слишком маленькая для взрослых отношений. Я всё пытался понять, что же случилось, а оказалось, что ты бросила меня, не став бороться за нас, за наши отношения. Ты струсила даже на сообщение ответить, дать мне возможность объясниться. Знаешь, теперь это значения не имеет, но я всё равно расскажу, – переводит дыхание, продолжая смотреть в одну точку. – Знал бы, что в этом дело, притащил бы Дашу за волосы и заставил рассказать, как было на самом деле. А было, Света, вот как: она пришла якобы извиниться и поздравить с праздником. Я её впустил в коридор, даже с коврика ступить не дал. Она что-то там плела про то, что от неожиданности растерялась, когда тебя увидела. Потом попросила принести стакан воды, мол, перенервничала. Я пошёл за этой грёбаной водой, а когда вернулся, она стояла в одних трусах. Точнее, бросилась мне на шею. Я, честно, растерялся на несколько секунд, когда целоваться полезла. Как очухался, оттолкнул и дал ей тридцать секунд на свалить, иначе придушил бы. Сам ушёл на балкон — курить. Вернулся, от неё и следа не было. А дальше ты знаешь.

– Правда? – лепечу, с надеждой вцепившись в него взглядом.

– А какая разница? – укладывается лбом на руки и смотрит на меня. – Какая теперь разница? Ты могла прийти хотя бы для того, чтобы съездить мне по роже. Но ты предпочла уехать, оборвав все связи. Ты не представляешь, что со мной тогда творилось, как я с ума сходил от предположений, что могло с тобой случиться, причины, почему ты не только не приехала, но и не на связи. Все варианты перебрал: от того, что тебя не отпустили, до того, что ты нарвалась на какого-то таксиста-маньяка, и больше я тебя никогда не увижу. А оно вот так — тупо, бессмысленно. Потому что ты слишком маленькая для разговоров.

– Я боялась унижения, – лепечу, понимая, что вот-вот разревусь. А ещё то, что снова верю его словам. Слепо. Наивно. Глупо. – Мне было страшно услышать, что я такая дура, что для тебя я всего лишь цель, а в твоём вкусе такие девушки, как Даша.

– Ты и вправду дура, Света, – выталкивает устало, полностью облокачиваясь на руль и свешивая голову. – Да, я не святой. Никогда им не был. Но я рассказал тебе то, чего не знает никто. Поделился историей своей семьи, своими страхами. А ты… Ты даже шанса не дала. Но уже неважно. Я просто хотел понять, что сделал не так. Оказалось, – из его горла вырывается короткий, хриплый смешок, – что всё делал неправильно. Надо было сразу свалить, как только тебя домой доставил после купания в реке. Чтобы не было потом так дерьмово. Не собирался заводить отношений, знал, что в нашей семье просто не бывает. А всё равно поверил, что чудо случится. Теперь вот расплачиваюсь. За наивность.

– Никит… – шепчу, протянув руку, но так и не касаюсь его волос, робко свернув пальцы и вернув кисть себе на колени. – Прости. Я не… Не думала, что так получится. Я… натерпелась за свою жизнь. И мне с самого начала было страшно поверить, а когда увидела её…

– Сразу решила, что я тебя предал. Вот так просто. После всех слов, действий, заверений — поверила. Самой себе. Ладно. Проехали. Похуй уже. Ты ясно дала понять, что тебя никак не убедить в искренности, что ни делай.

Не знаю почему, но его слова, холодное безразличие и тоска в скупых взглядах, изредка бросаемых на меня, ранят глубже, чем мнимое или реальное предательство. Словно я своим неверием причинила ему невыносимую боль.

Не сразу понимаю, почему свет фонарей становится таким рассеянным, а видимость смазывается. Лишь когда влага обжигает кожу, порывисто отворачиваюсь и хватаюсь за ручку двери.

Не к чему растягивать эту агонию. Всё кончено. Если верить ему, то я всё сама разрушила, и возврата к прошлому нет.

Тяну на себя ручку, раздаётся щелчок. И нет, она не открывается, а блокируется. Медленно поворачиваюсь к Нику, и сердце замирает, пропуская удар за ударом. Он сидит всё так же — руки на руле, голова опущена, но повёрнута на меня, а взгляд уже не такой ледяной, но полный печали, от которой кислород в пространстве выгорает.

– Выпусти меня, Никита. Зачем продолжать друг друга мучить? – выпаливаю, слыша, как ломается голос.

– Возможно, ты всё же выросла, – толкает он вместо ответа. Приподнимается, выше пристраивая голову, и хрипит: – Что мы сделали, Свет? И продолжаем делать? Зачем всё это?

– Я не знаю, – выдыхаю, стараясь сжаться и исчезнуть.

– Вот и я не знаю, – ухмыляется невесело. – Скажи мне, тебя же тоже не отпустило? – глядит на меня и сам себе даёт ответ: – И меня не отпустило. Как только увидел тебя на трассе, сразу всё вернулось. А я даже смотреть на тебя не мог, чтобы без боли.

– Поэтому целовался с Миланой, когда приехал? – выпаливаю, удивляясь тому, сколько ревности сквозит в моём вопросе.

– Об этом жалею. Меня тупо взорвало от того, что ты с каким-то чмом каталась. Накосяпорил сильно. Тебя задел, Милку обидел, сам будто в дерьме извалялся. И что мне теперь с этим делать?

Резко подаётся назад, разводя руки в стороны, насколько позволяет пространство. Смотрит на меня потерянно, грустно, с тоской.

– Вот скажи мне, Свет, что делать, чтобы избежать судьбы родных? Как забыть тебя, а? Скажи…

Поддавшись порыву, бросаюсь вперёд и крепко обнимаю его за шею. Ник вздрагивает и несмело поднимает руки мне на лопатки. Глубоко вдыхаю его запах. Закрыв глаза, прижимаюсь губами к уху и шепчу:

– А может быть, не надо забывать? Ты сказал, что я не дала шанса… Дай ты. Никит, я верю тебе.

Он обхватывает ладонями мою голову и отрывает от шеи, чтобы взглянуть в глаза. Его лицо расплывается во влажной пелене.

– Надолго хватит твоей веры? – цедит, сдавливая крепче. Киваю, уверенная, что так и будет. – Полностью доверишься, Свет?

– Да, – выдыхаю, и грудь обжигает его острым взглядом.

– Тогда закрой глаза и не останавливай меня. Что бы ни случилось — не останавливай.