Выбираемся на лёд. Держу Малую за руку крепко, чтобы не свалилась. Но после пары аккуратных движений она высвобождается и ловко пролетает весь круг по катку. Проносится мимо меня, объезжая остальных людей. На середине отставляет ногу назад, кружась. А я так и стою у бортика, открыв рот и капая слюной.

Светка на льду как рыба в воде — уверенная, изящная, улыбчивая. И когда подкатывается ко мне, замечаю, насколько разрумянились её щёки от мороза и удовольствия. Прижавшись и обхватив за пояс, запрокидывает голову, подставляя мне довольную мордашку, и тарабанит:

– Я боялась, что ничего не вспомню, сразу упаду, но это проще, чем ездить на велосипеде. Я раньше занималась фигурным катанием, потом в учёбу ушла, да и денег много надо было, чтобы на соревнования ездить, наряды покупать. Мне казалось, что уже никогда не встану на коньки. Никит, спасибо тебе огромное. У меня просто нет слов, чтобы выразить благодарность. Я просто… просто… – захлёбывается словами, так заглядывая мне в глаза, что мотор долбится с такой силой, будто это я там круги наматывал. – Спасибо тебе огромнейшее. Бесконечное! Я…

– Тише ты, тарахтелка, – смеюсь, наклоняясь и прижимаясь к обветренным губам. – Я кайфую, когда вижу тебя такую красивую, принявшую мои подарки, счастливую.

– Покатаешься со мной? – предлагает, увеличивая расстояние и протягивая руку в перчатке. – Не бойся, я не дам тебе упасть, – одаривает лукавой усмешкой и крутится вокруг меня, пока не ловлю за запястье и не дёргаю. – Ай! Никита! – хохочет, заваливаясь мне в руки. – Оба упадём. А тебе стоит беречь лицо, чтобы потом не оправдываться перед родителями.

– Я буду падать на задницу, не переживай, – заявляю со стопроцентной уверенностью, находя её губы. – Ты катайся, а я пока освоюсь.

– Давай вместе, – и опять ладошку тянет.

А я вижу, что от нетерпения покататься аж пританцовывает, потому отказываюсь, и Малая срывается вперёд, выкручивая какие-то пируэты. Не только я за ней наблюдаю, внимание она реально привлекает. Особенно когда скидывает пуховик и крутится в одном свитере. И вот это мне совсем не нравится. На улице мороз под тридцатку, а Принцессе, видите ли, жарко стало.

Делаю несколько неуверенных движений к ней, но ноги разъезжаются. Матерясь под нос, кляну свой выбор отправиться на каток. Блять, да я на коньках стоял лет пятнадцать назад. А припёрся сюда, потому что увидел тогда у Светы в квартире фотку, где она мелкая ещё совсем на катке. Почему-то именно её вспомнил вчера, когда думал, куда её отвезти, чтобы наверняка порадовать.

Почувствовав себя немного увереннее, отпускаю бортик и отталкиваюсь от него. А через мгновение весьма театрально машу руками, заваливаясь назад. Удар получается мощный. Всю спину пробивает, хребет вышибает, а в затылок стреляет боль. За секунду до того, как перед глазами появляются пресловутые птички, замечаю свои ноги в чёрных коньках, мелькнувшие перед лицом.

– Никита, боже мой! – вопит откуда-то издалека знакомый голос. – Никита! Ник, ты жив? – раздаётся уже ближе. Ощущаю, как ощупывает голову быстро, но бережно. Касается лица, тяжело дыша над ухом. – Ник, открой глаза, прошу, – шелестит слезливо. – Скажи что-нибудь. Где болит?

– Везде, – хриплю, замедленно моргая, пока лицо Малой не проясняется, искажённое тревогой. – Ты меня Ником наконец назвала, – пытаюсь улыбнуться, но, судя по реакции, выглядит это жутко. Вроде мордой вниз не падал, зубы на месте должны быть. – Свет, порядок, – выдавливаю, опираясь сзади руками и приподнимаясь. Она поддерживает за лопатки, помогая встать. – Принцесса, нормально.

– Помощь нужна? – спрашивает кто-то.

– Нет, – отказываюсь, махнув рукой. – Живой.

Ещё одна попытка встать, но Малая удерживает и требует:

– Посиди ещё немного. Если сотрясение…

– У меня их четыре было. Поверь, это, – тычу пальцем в затылок, – просто ушиб.

Ещё несколько раз моргаю, убеждаясь, что тёмных пятен нет, не тошнит, не ведёт.

– Блин, как же так? – лепечет, перебираясь на коленях и осматривая внимательнее. Она настолько близко, что чувствую её дыхание в волосах. – Никит, сколько пальцев? – маячит перед лицом пятернёй.

– Отвечу, если перестанешь звать меня Никитой, – ворчу, поднимаясь. – Только предки нас полными именами называют.

– Ник, пожалуйста, сколько пальцев? – в секунду ретируется, показывая три.

– Пять, – ляпаю, тащась от секундного ужаса в её глазах. Хватаю за запястье и касаюсь губами безымянного пальца. – Раз, – прижимаюсь к среднему. – Два, – к указательному. – Три, – и быстро целую большой и мизинец. – Четыре и пять. Голова в порядке. Эй, Принцесса, не реви, – выбиваю, ловя сгибом пальца крупную прозрачную каплю. – Ты чего?

– Испугалась, – шепчет, вытирая лицо. – Встать сможешь?

– Смогу.

Поднимается, протягивая руку. Оборачиваю пальцами запястье и резко дёргаю вниз, паркуя Свету на себе. Она успевает только округлить глаза и ойкнуть. Боль отдаётся в спину и немного в затылок, но терпимо. Пристраиваю лапы на ягодицах, растопырив пальцы.

– Никита… увидят… – выдавливает, пытаясь подняться.

– Увидят, – соглашаюсь, растянув рот. – А мне лечиться надо, я, вообще-то, пострадал.

– Это не поможет.

– Поможет, – стою на своём, захватывая своими губами её. – А знаешь, что лучше всего поможет? – лезу во внутренний карман и достаю оттуда продолговатую коробочку. – Прими. Без споров. Пожалуйста. Я очень хочу, чтобы в этом своём Питере он всегда был с тобой.

Она недоверчиво открывает крышку и взвизгивает, открыв рот. Глаза огромные, испуганные.

– Ник…

– Пожалуйста-а-а-а. Ты же на него смотрела в ювелирке?

– Да, но… – шуршит, проведя пальцем по блестящему золоту.

– Никаких «но». Или я буду падать, пока не расшибу башку, фейс, не выбью все зубы, не сломаю нос в трёх местах…

– Ладно, – хохочет Малая, доставая цепочку и прижимая к сердцу. – Я всегда-всегда буду его носить. Но больше никаких дорогих подарков. Я согласилась, только чтобы спасти травматологов от работы в новогоднюю ночь.

– Поверь, красота, у них и без меня работы прибавится.

Оказавшись на ногах, обнимаю её и жарко целую, отвлекаясь от боли во всём теле. Застёгиваю на запястье не массивную, но достаточно внушительную цепочку с подвеской ангела.

С катка уходим лишь ближе к вечеру. На улице смеркается, зажигаются фонари и, как в сказке, одновременно с этим с неба срываются первые крупные хлопья снега, ложась на шапку и светлые волосы. Синхронно запрокидываем головы, глядя, как сыплются снежинки. Смотрим друг на друга и смеёмся. Не сказать, что для меня снег — нечто вызывающее радость, но Светка так заряжает, словно откатывает лет на десять назад.

Она бросается мне на шею. Я, забив на боль, ловлю за талию и кружу. Она всё хохочет и хохочет, запрокинув голову и ловя ртом снежинки.

Такая маленькая и невинная, что мне сложно поверить, что Света уже взрослая девочка, и я могу делать с ней всё то, о чём грезил ночами. Только торопиться всё равно не хочется. Пусть ещё немного побудет ребёнком — из её же слов сделал вывод, что после смерти родителей она забыла, что такое детство. Слишком быстро выросла. И я не хочу подгонять её к последнему этапу взросления.

– С первого взгляда, Принцесса, – шепчу так интимно, словно рассказываю страшную тайну.

Её серебристые звёзды сверкают так же ярко, как снежинки в лучах фонарей и разноцветных бликах гирлянд. И желание встретить Новый год вместе разгорается с утроенной силой. Не настаиваю, понимая, как для неё важно быть с тётей и теми, кто заменил ей семью.

Подвезя домой, долго целую в машине и информирую:

– Следующий встретим вместе.

– Не загадывай так далеко.

– А я мечтатель, Свет. Вот и мечтаю вслух.

– Тогда я тоже буду об этом мечтать, – выпаливает, подставляя губы.

Отпускать её сложно, но необходимо. Малую уже ждут Измайленко, она будет помогать с готовкой. А мне надо заскочить к Максу и Майе, а потом всё же скататься к предкам. Заеду, поздравлю, отдам подарки и обратно. Буду ждать, пока Света позвонит и скажет, что готова сбежать от шума и приехать ко мне. Ей об этом не сообщаю, хочу сюрприз сделать. Как маякнёт — сразу примчусь.

– До встречи, – прощаюсь, зажимая её у входной двери.

– До встречи, – отзывается, охотно отвечая на мои настойчивые поцелуи.

Не знаю, как отрываюсь, но через полчаса уже в клинике у Лисицы. Стукнув костяшками по двери, вхожу. Майя, полусидя на больничной койке, колупает какую-то хрень, которую тут называют пудингом. Дарит мне кислую улыбку и слова:

– Скажи, что ты привёз что-то съедобное, иначе я до следующего года не доживу.

– И тебя с наступающим, – бросаю, подходя к ней. – И не только съедобное, – достаю из пакета маленькую ёлочку и пристраиваю на тумбочке. Вешаю на окно гирлянду и высыпаю на кровать пять кило мандаринов. – Вот, новогоднее настроение привёз.

– Ты больной, – выбивает Лисица, но глаза улыбаются.

– Не, Май, это ты больная. А я так, чуточку двинутый. И вообще, харэ уже валяться. Чтобы за месяц оторвала задницу от кровати. Заебался уже к тебе таскаться. Теперь ты ко мне.

– Если у тебя там будет нормальная ёлка, – кивает на сувенир, купленный в ближайшем магазине пятнадцать минут назад.

– Если что, спиздим в лесу.

– Договорились.

Просидев с ней около часа, подбадриваю изо всех сил. Ухожу, лишь когда является её матушка и подруга с Иваном. Здороваюсь с ними, поздравляю и сматываюсь. Одна она не останется. В отличие от Макса, который притворяется спящим, когда вхожу в палату.

Рассказываю ему что-то о пробках, что посыпал снег, что родители ждут, про то, как растёт Мирон и ещё нерождённый племянник. Вижу, что не дрыхнет, но в ответ ни единого слова. Мне хуёво до тошноты видеть брата таким, но поделать ничего не могу. Его не взять на слабо, не пробить хорошими новостями или провокациями.

Ничего не добившись и полчаса рассказывая сам себе то, что и так знаю, припарковываю и у него маленькую ёлку, стремясь создать хоть какую-то атмосферу праздника. Оставляю пакет с мандаринами, растягиваю гирлянду. Ноль эмоций.

– Макс, пожалуйста, не затухай, – делаю очередную попытку заставить услышать не только меня, но и всех, кто его любит. – Мы все за тебя боимся. Мама молится и плачет. Отец на работе убивается, только бы не видеть её такой. Тим на учёбе сосредоточиться не может, пишет постоянно, спрашивает о тебе и Майе. Она, кстати, обрадовалась ёлке и мандаринам, – одеяло, в которое замотался близнец, вздрагивает, но ни единого звука оттуда не доносится. И я пру наобум. – Она спрашивала о тебе, – ложь, конечно. Лисица не задала ни единого вопроса о Максе, делая вид, что вычеркнула его из жизни. – Я сказал, что у тебя всё заебись, как ты и хотел.

– Спасибо. А теперь съебись, – буркает брат, и больше добиться от него ничего не удаётся.

Из больницы выхожу с сигаретой в зубах, но подкуриваю только на улице. Пишу Малой короткое сообщение. Она — мой свет в окошке. Человек, от чьего голоса сбивается сердечный ритм, а с груди спадает кусочек бетонной плиты, которую сам же туда и взвалил, взяв на себя обязанность поддерживать близких людей. Быть тем, кто не ломается, как бы трудно ни было.

Так я думаю, пока еду к родителям после тихого разговора по телефону под снегом. Всего три минуты со Светой на том конце, и ко мне возвращается возможность улыбаться.

Так я думаю, когда, приехав в родительский дом, попадаю в тёплые материнские объятия. Обнимаю отца, брата, невестку и подхватываю на руки племянника. Когда, просидев час за столом и наевшись до отвала, отдаю разноцветные свёртки с подарками и прощаюсь. Когда мчусь по пустым дорогам, только бы поскорее добраться домой и ждать Свету, даже если встречать Новый год придётся в гордом одиночестве. Мне всё равно. Главное, что эту ночь я проведу с ней. Пусть без секса или даже чего-то поскромнее. Гораздо скромнее. Просто обниму её, прижму к груди, где ей самое место, и буду спать.

Так я думаю ровно до того момента, когда все мои иллюзии не разбиваются о жестокую реальность.