Света, Света, Светочка… Маленькая, неопытная, неуверенная в себе, закомплексованная и гордая девочка.

Должен признать, перемены с утра и до вечера в ней произошли разительные. Утром слово боялась сказать и глаза поднять, а вечером и на Григория этого прихреневшего накричала, на место поставила, и мне словами вломила, когда начал перегибать. Но, блять, я не виноват, что мне так сильно хочется дать ей денег, чтобы перестала комплексовать из-за этого. И дураку понятно, что ей стыдно за те условия, в которых она находится. На подсознательном уровне, дурочка, сравнивает меня и себя.

Надо бы выяснить: она по жизни такая или что-то повлияло. Обычно подобные проблемы возникают вследствие травмы или морального давления. Да, когда приходится торчать часами в больницах, читаешь всякую чушь, чтобы скоротать время. Так наткнулся на одну статейку какого-то мирового психолога, и затянуло.

Оказывается, около девяноста процентов фобий и комплексов родом из детства или подросткового возраста, когда только формируется характер. Из чего могу сделать вывод, что мою принцессу гнобили в школе или во дворе те, у кого была полноценная семья. Малолетние уроды. Маленькая, хрупкая и нежная девочка, лишившаяся родителей в ужасной катастрофе.

По себе знаю, как издеваются над слабыми. Если бы не мы, старшие братья, Даньку тоже сожрали бы за то, что поздно пошла в школу, что долгое время была лишена большинства детских развлечений. У Светы же… У неё никого нет. И теперь я лучше её понимаю. По крайней мере — её страхи.

Не знаю, успела ли немного привыкнуть ко мне, или что-то другое случилось, потому что вчера вечером была смелее. Пусть такая же застенчивая, краснеющая, с горящими ушками, но целовать позволяла жадно и влажно. Около получаса лизались в машине, она и отвечать пыталась. Неуверенно, неуклюже, но с пылом. Даже рукам своим дала немного воли. То волосы ерошила, то плечи гладила, то шею.

Так хотелось перетащить её к себе на колени, только эрекция, от которой в глазах темнело, не позволила рискнуть. Не стоит лишний раз пугать трусишку.

Обо всём этом я размышляю уже часа полтора, какого-то хрена проснувшись в половине шестого утра. Слежу за вяло ползающим то по потолку, то по стене комаром.

Как он ваще в такой мороз выжил — загадка.

Даже для меня не жарко, хотя батареи шпарят на максимум. На улице снова завывает ветер. Ещё темно, а руки чешутся набрать Малую. Вмазало меня, конечно, серьёзно. В малолетку, ага. Да так, что чуть пиздюку рожу не начистил. А самое смешное — за что? За то, что пялился весь вечер на Светку? Что знаком с ней с детства, знает обо всех её проблемах и причинах такой зажатости? За то, что чмокнул в губы? Короче, за всё и сразу.

Это у нас, видать, семейное — с первого взгляда. А шарахнуло-то знатно. По весне спасло то, что найти её не смог, а теперь вот… Не знаю, что с собой делать, куда тыкаться-мыкаться, чтобы не перегибать палку. Понятное дело, что в наше время возраст — всего лишь цифра. Но у меня принципы, а Света слишком ранимая и чувствительная. Аккуратно с ней надо, нежно. Ну и самое главное, самое-самое — держать себя в кулаке, не распускать руки и ничем не выдавать постоянный стояк. Фигня, да.

Комар, в край оборзев, садится мне на плечо. Я безжалостно обрываю его печальное одинокое существование. Вздыхаю и прикрываю веки.

Светка, блин. Малолетка. И целоваться-то не умеет. Но какая же она вкусная, сладкая, как патока. Не знаю, как вчера удержался и не полез ей лапами под платье, не начал целовать шею.

Накрываю ладонью стояк и сильно сжимаю. Что ж, сегодня у меня душ с расширенным комплексом услуг.

Без какого-либо удовольствия откидываю одеяло и сползаю с кровати. Темно, холодно. Жрать хочется и трахаться. Понятное дело, что долго так не вытерплю, напряжение сбрасывать с кем-то придётся. И воротит от этой мысли, и не думать об этом не могу.

Пока работает кофемашина, набираю номер Майи. Ещё один фетиш — необходимость чувствовать себя кому-то нужным. Желание, конечно, набрать Макса, но он или отморозится, или пошлёт меня на хрен. Даже не скажет, как он там. Впрочем, я всё равно поеду к нему. Позавтракаем с Малой, возможно, прогуляемся, если ветром не сдует. Потом рвану к Лисице, а то вчера она совсем раскисла. После неё — к близнецу. Хотя после вчерашнего охота забить, бросить его, и пускай сам ебётся со своей гордостью и обидой на весь мир.

Насмотрелся на них, на их пустые глаза, и сам не понял, как свернул в сторону Светкиного района. Вдруг невыносимо потянуло к ней, к её теплу, к горячим ушкам. Просто увидеть. Всего секундочку. Окунуться в тысячи разношёрстных эмоций, пляшущих в её серебре. По пути заметил цветочный. Сам не знаю, откуда этот порыв. Стоял там и таращился на огромные букеты, разноцветные цветочные композиции. Зачем-то представлял тоненькую Принцессу с этими гигантскими вениками, и стало смешно. Взял одну белую розу — нежную и свежую, как и та, кому она предназначалась. Не знаю, поняла ли, оценила, но видел, как забежала на кухню и вдохнула аромат. Не вульгарного букета из десятка алых роз, а того цветка, что я привёз.

Необыкновенная девушка. Девочка! Блять! Маленькая, никем не тронутая девочка.

Бывшая Макса (ага, ситуация аховая) отвечает ворчанием только с третьего дозвона. Не спит — в семь начинается физио.

– Ник, ну что тебе опять?

– Тебе тоже доброе утро, кактус, – усмехаюсь, забирая кружку с кофе. – Как спалось?

– Как и всегда — долго и в одной позе.

– Опять ноешь, – констатирую, цокнув языком. – Сопли подотри и хватит ныть, – слышу, как она шипит, но это единственный способ не дать Майе сдаться. Она чисто назло и контроль над мышцами себе вернёт, и всему миру докажет, что невозможное возможно. – Ты ж сильная, Май. А сейчас расклеилась, сопли развесила.

– За все твои оскорбления я, как только окрепну, проверю, насколько тебе идёт лысина.

– Оу, ну раз так, тогда не спеши, поваляйся ещё, – толкаю с сарказмом, и в ответ доносится слабый, но смех.

Не знаю, почему так переживаю за эту девушку, но она рили как родная. Тот человек, который действительно нуждается во мне, в моём присутствии и поддержке. Она невозможно сильная. Даже сильнее Макса, если на то пошло. Он опустил руки, и я ничего не могу сделать, ничем не способен помочь, чтобы вытащить его из затянувшейся депрессии. Он погружается в себя, в это состояние, в свою вину всё глубже. Майя же напротив — всеми силами старается выбраться из этого дерьма.

– Сегодня опять припрёшься? – бурчит Лисовская, вздыхая, типа не рада меня видеть.

Сама же как-то сказала, что я единственный, чьё присутствие её не раздражает, потому что не сижу над ней и не причитаю. Над близнецом, кстати, я тоже не причитаю. Обычно накрывает уже после больниц. Тогда могу приехать домой, надраться в хлам и вырубиться прямо в одежде. Весёленькая жизнь, да? Ещё бы!

Иногда хочется положить на всё хер и не ездить к ним, не стараться достучаться до брата, но что-то мешает, не даёт сдаться.

– Ладно, герой всей больницы, – сдаётся Лисица, – во сколько явишься?

– Не знаю пока. Ближе к обеду, наверное.

– Как же так? Ты не караулишь под дверьми больницы?

Она утрирует, клянусь. Пару раз такое всего было. Не мог уснуть и ехал к ней или Максу ни свет ни заря.

– Да дела есть, как освобожусь, сразу к тебе.

– Как я счастлива, – ворчит приглушённо.

– Ма-а-ай, – тяну, придав голосу загадочности.

– Что-о-о? – подражает, но улыбку различаю.

– Я тебе кофе привезу. Вкусный. Сладкий. Только не спались.

Отчётливо представляю, как сглатывает слюну. Диета и всё такое, но если её лишить таких маленьких радостей, как кофе или сладкая выпечка, честное слово, она через пару дней зачахнет.

– Мокачино, – требует жадно. – С карамелью.

– И слойки с вишней.

– Шикарно. Вот ты всегда знаешь, как заставить девушку изнывать в ожидании встречи.

Мы дружно смеёмся, на душе становится немного теплее. А к девяти утра там уже наступает лето и распускаются цветы. Слишком розово и поэтично? Не поспорю. Но стоит увидеть свою Малую, как мотор ускоряется, а рот растягивает такая улыбка, что лицо едва по швам не трещит.

Жаль, что пока что вижу её лишь в окне. Она показывает десять пальцев и что-то говорит. Видать, просит ещё десять минут. Я великодушно ей их дарю. Девушки — всегда девушки, сколько бы им ни было лет, и какими бы скромными и милыми они ни были.

Сжавшись, втягиваю шею в воротник пуховика. Делаю тягу за тягой — пальцы отваливаются от холода. Нет чтобы в салоне подождать — торчу на улице. Когда домофон наконец издаёт свой противный писк, тот кажется мне самой классной мелодией на свете.

Сам усмехаюсь своим мыслям. Кажется, пора избавляться от фразы «на свете», ибо она действует как афродизиак в картинках. Понимаете, о чём я, да?

Малая выныривает из подъезда. Эта её долбанная коротенькая курточка цвета… экскрементов, джинсы явно с начёсом. На голове огромная несуразная шапка. Такой же шарф обмотан вокруг шеи. Но, блять, её нихрена не портит. Она красивая безумно. Практически невыносимо. Аж глаза режет.

Подбегает ко мне почему-то на цыпочках. Смешная такая. Щёки мгновенно покрываются румянцем то ли от мороза, то ли от смущения. Несмело заглядывает в лицо, ещё сильнее краснеет и лепечет:

– Привет.

– Привет, Принцесса, – тяну лыбу во весь рот. – Как спалось? – спрашиваю, а сам на губы её пялюсь.

Поцеловать — не поцеловать?

– Отлично, – улыбается робко, смущённо. – Дома всегда лучше спится. Никакого шума, музыки, голосов. Ка-а-айф, – растягивает последнее слово, а внутри тёмных зрачков вспыхивает огонёк озорства. – А ты как… спал? – и зараза, тоже на мои губы смотрит.

Люблю зелёный свет. Прям обожаю.

Протягиваю ей руку ладонью вверх. Света ни секунды не медлит, вкладывает тонкие пальчики. Я тяну её ближе, оборачиваю поясницу, склоняюсь к лицу и шепчу в губы:

– Плохо. Всё думал о тебе.

Ушки спрятаны под шапкой, но уверен, что они покраснели. Подушечки пальцев покалывает — так хочется её кожи коснуться. Что я, впрочем, и делаю. Провожу по шелковистой щеке сначала костяшками, затем и пальцами. Малая прикрывает глаза, скорее неосознанно потирается. Как котёнок. Маленькая, сладкая кошечка. Ей приятны эти скромные, я бы даже сказал, жеманные ласки. Опустив веки, прижимаюсь к губам. Слегка шевелю своими. Света отвечает сразу. Снова неловко. Снова с опаской. Я посасываю её губки, ощущая, как мороз мгновенно хватается за влажную плоть.

Мда, поцелуешься по этим сраным минус тридцать.

– Поехали? А то замёрзнешь.

Малая кивает. Крепче сжимаю её руку и помогаю забраться на подножку. На секунду её куртка задирается, я успеваю предвкусить, как увижу кусочек её кожи, но облом. Там футболка, майка или чёрт знает что ещё заправлено в джинсы.

Ладно, в другой раз.

В машине она вновь стесняется. Потупив взгляд, теребит ремешок потрёпанной сумки. Мне не нравятся две вещи. Первая — в замкнутом пространстве она быстро закрывается. Вторая — эти сраные тёмные цвета, подходящие старым бабкам, а не молодой девчонке. Ей бы розовое таскать, яркое.

Вздохнув, сосредоточиваюсь на дороге. Так и тянет положить ей руку на коленку или бедро, сжать, но не даю себе забывать, сколько ей лет и до какой степени она зажатая и неуверенная в собственной привлекательности.

О чём там взрослые дяденьки беседуют с маленькими девочками?

– Свет, всё в порядке? – спрашиваю негромко, скосив на неё взгляд.

– Да, – выдыхает, подарив мне короткий, но такой необходимый, греющий взгляд. – Я стараюсь не зажиматься, но плохо получается.

– Эй, Принцесса, не раскисай, – выбиваю, ободряюще улыбнувшись. – Поборем мы твой недуг.

Она тихо смеётся.

Блять, ну какой же у неё красивый, звонкий смех. Каждый раз, когда слышу этот звук, мотор останавливается, перезаряжается и, как шибанутый, раскручивается.

– Тебе будет скучно со мной, – шелестит, обречённо вздыхая. – У меня скучная жизнь, даже рассказывать нечего.

– Как это нечего?! – возмущённо поднимаю голос и заламываю бровь, борясь с улыбкой. – Восемнадцать лет прожила и нечего рассказать?

Она разводит руками, приподняв плечи.

– Ладно, капризуля, зайдём с другой стороны, – хитро прищуриваясь, с наслаждением поглощая её растерянность.

– С какой?

Убедившись, что не мешаю движению, перестраиваюсь в правый ряд и паркуюсь у ближайшего супермаркета.

– Сейчас идём в магазин, ты берёшь всё, что тебе нравится, а я буду мотать на ус, делать выводы и потихоньку тебя узнавать.

– Нет, Никита, – отказывается, крутя головой. – Я уже говорила, что не стану брать деньги.

С трудом сдерживаю рвущееся из груди рычание и вынуждаю себя улыбнуться. Отстёгиваю ремень и рывком подаюсь вперёд. Света от испуга вжимается в сиденье и затаивает дыхание.

– Вот трусиха, – смеюсь приглушённо. – Принцесса, я на тебя не нападаю, а даю альтернативу.

– И какая альтернатива? – выдавливает, округляя свои серебристые глаза.

– Или идём в магазин, или будем целоваться.

– Кажется, ты не оставил мне выбора, – шепчет, закрывая глаза и выпячивая губки. – Целоваться так целоваться.