Это случилось в четверг, в четыре часа утра.

Я проснулась от странного ощущения — не боль, а скорее давление, волна, прокатившаяся по животу и исчезнувшая. Я лежала в темноте, прислушиваясь к своему телу. Рядом ровно дышал Артур — он спал на боку, одна рука, как всегда, лежала на моём животе. Даже во сне он охранял нас.

Вторая волна пришла через десять минут. На этот раз сильнее. Я замерла, считая про себя. Двадцать секунд. Потом отпустило. Я знала, что это. Мы читали про это на курсах. Схватки.

— Артур, — прошептала я, тронув его за плечо.

Он проснулся мгновенно, как будто и не спал. Увидел моё лицо, сел на кровати.

— Началось?

— Кажется, да.

Он вскочил. Включил свет. Я видела, как он пытается сохранять спокойствие, но руки у него дрожали. Артур Воронов, который выходил на ринг против сильнейших бойцов, который дрался с Максом до крови, который никогда ничего не боялся, сейчас нервничал так, что не мог застегнуть рубашку.

— Сумка. Сумка собрана? — Он заметался по спальне. — Документы. Где документы?

— В коридоре. Я собрала ещё вчера.

— Такси. Вызвать такси. Или я сам поведу. Нет, такси лучше. Ты как?

— Дышу.

Он остановился. Посмотрел на меня. И вдруг стал спокойным. Собранным. Тем Артуром, которого я знала, — который решал проблемы.

— Извини. Я просто...

— Я знаю. Я тоже волнуюсь.

Он подошёл. Взял моё лицо в ладони. Поцеловал в лоб.

— Мы справимся. Вместе. Как всегда.

— Вместе.

Он помог мне одеться. Вызвал такси. Всю дорогу до роддома держал меня за руку. Схватки учащались — теперь каждые пять минут. Я дышала, как учили на курсах: глубокий вдох, медленный выдох. Артур считал вслух — раз, два, три, четыре. Его голос был якорем. Единственным, что держало меня в реальности.

В роддоме нас встретила акушерка — спокойная, деловитая женщина с уставшими глазами. Она осмотрела меня и сказала:

— Четыре сантиметра. Ещё рано. Будем ждать.

Ждать пришлось долго. Десять часов. Десять часов схваток, которые становились всё сильнее. Артур был рядом каждую минуту. Он держал меня за руку, когда я стонала от боли. Он вытирал пот с моего лба. Он говорил мне, что я сильная, что я справлюсь, что он любит меня. Он не ушёл ни на секунду — даже когда я кричала на него, даже когда я сжимала его пальцы так, что они хрустели, даже когда я сказала: «Это ты виноват! Ты! Зачем мы это сделали?!»

— Потому что мы любим друг друга, — ответил он спокойно. — И потому что ты самая сильная женщина на свете.

Я хотела ударить его. И обнять. И то, и другое одновременно.

К вечеру меня перевели в родильную палату. Схватки стали невыносимыми. Я дышала, тужилась, кричала. Акушерка командовала: «Давай! Ещё! Ещё!» Артур держал мою голову, шептал что-то на ухо — я не слышала слов, только голос. Его голос.

А потом раздался крик.

Не мой. Другой. Тонкий, звонкий, пронзительный. И всё замерло.

— Девочка, — сказала акушерка. — Здоровая, крепкая. Три килограмма четыреста граммов.

Я откинулась на подушки, обессиленная. Слёзы текли по щекам. Артур стоял рядом — бледный, потрясённый. Акушерка положила малышку мне на грудь, и я увидела её. Крошечное личико. Тёмные волосики — как у меня. Глаза — пока мутные, но я знала, что они будут тёмными. Как у отца.

— Привет, — прошептала я. — Привет, малышка.

Артур склонился над нами. Его глаза блестели. Я никогда не видела, чтобы он плакал. Даже после драки с Максом. Даже когда мы ссорились. А сейчас — плакал. Беззвучно. Просто слёзы текли.

— Ты смогла, — сказал он. — Ты родила нам дочь.

— Я же говорила, что справлюсь.

— Ты невероятная.

Он поцеловал меня в лоб. Потом — малышку в макушку. Она пахла чем-то неземным. Молоком. Теплом. Жизнью.

Позже, когда нас перевели в палату, когда всё успокоилось, мы остались втроём. Малышка спала в прозрачной люльке рядом с моей кроватью. Артур сидел на стуле, не в силах отвести от неё взгляд.

— На кого она похожа? — спросила я.

— На тебя. Определённо на тебя.

— А мне кажется, на тебя. У неё твои скулы.

— Может, и то, и другое.

— Как мы её назовём?

— Мы же обсуждали. Мира.

— Мира Воронова. Звучит.

— Звучит по-королевски.

Я улыбнулась. Он взял мою руку.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За неё. За всё. За то, что ты есть.

— Я тоже тебя люблю.

Мы сидели в тишине. За окном темнело. Где-то в Берлине Маринка и Макс, наверное, ещё не знали, что стали тётей и дядей. Где-то мама ждала звонка. Где-то Игнат, возможно, уже наливал себе рюмку за здоровье новорождённой. А здесь, в этой палате, была только мы. Трое. Семья.

И я была счастлива. По-настоящему.