Я стоял в аэропорту Тегель и нервничал.

Это было смешно. Я, Макс Орлов, который никогда не нервничал перед свиданиями, который привык, что девушки сами вешаются на шею, стоял с букетом ромашек и чувствовал себя пацаном перед первым выпускным. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони потели. Я поправил рубашку, потом галстук, потом снова рубашку. Зачем я надел галстук? Это же не деловая встреча. Я сорвал его и сунул в карман. Потом достал и снова надел. Потом снова сорвал.

Она должна была прилететь в 14:35. Сейчас было 14:20. Пятнадцать минут. Вечность.

Я не видел её два месяца. С того самого дня, как уехал из города. Мы переписывались каждый день, созванивались по вечерам, я рассказывал ей о Берлине, она мне — о колледже, об Асе, о Воронове. Сначала это было просто общение. Способ не сойти с ума от одиночества. Но потом я заметил, что жду её сообщений. Что улыбаюсь, глядя в телефон. Что её голос в трубке — звонкий, с лёгкой хрипотцой, с этими дурацкими шутками — стал для меня самым важным звуком.

И я испугался. Потому что не хотел снова обжечься. Потому что Маринка была подругой Аси. Потому что всё это было слишком сложно.

А потом я просто перестал бояться. Потому что она была... другой. Не как Ася. Не как кто-либо ещё. Она была живая, смешная, дерзкая. Она не боялась говорить то, что думает. Она не играла. Она была настоящей.

И я влюбился.

Двери выхода открылись. Из них хлынул поток пассажиров. Я вглядывался в лица — немцы, туристы, какая-то семья с детьми. Где она? Где?

И тут я увидел её.

Она шла с небольшим чемоданом. Рыжие волосы собраны в хвост, но несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Веснушки — те самые, о которых я писал в стихах. Джинсы, футболка, кроссовки. Никаких каблуков, никаких платьев. Она была одета так, как будто собиралась гулять по городу, а не прилетела на свидание.

И она была прекрасна.

— Марина! — окликнул я.

Она подняла глаза. Увидела меня. И улыбнулась. Так, как улыбалась только она — широко, открыто, заразительно.

— Макс! — Она помахала рукой.

Я пошёл к ней. Сердце колотилось. Ромашки дрожали в руке. Я подошёл. Протянул букет.

— Это тебе.

Она взяла. Понюхала.

— Ромашки? Не розы?

— Ты говорила, что любишь полевые цветы.

— Ты запомнил?

— Я всё запоминаю.

Она смотрела на меня. И в её глазах было что-то, что я не видел никогда раньше. Нежность. И немного страха. Как будто она тоже боялась. Как будто мы оба стояли на краю чего-то нового и не знали, шагнуть вперёд или отступить.

— Ты другой, — сказала она.

— Какой?

— Не знаю. Настоящий. Здесь, вживую, ты... мягче.

— Это ты меня делаешь мягче.

Она усмехнулась.

— Звучит двусмысленно.

— Я серьёзно. Когда я с тобой, даже по телефону, я чувствую себя... спокойно. Как будто я могу быть собой.

— Ты и должен быть собой. Иначе какой смысл?

Я взял её чемодан. Мы пошли к выходу.

— Как долетела?

— Хорошо. Я всю дорогу репетировала, что скажу. И всё равно забыла.

— Я тоже репетировал. Тоже забыл.

— О чём ты хотел сказать?

— Что рад тебя видеть. Очень.

— Я тоже рада. Очень.

Мы сели в мою машину. Я повёз её в отель — она настояла, что не хочет стеснять меня в первый же день. Я не спорил. Мы оба понимали: нужно время. Нужно привыкнуть друг к другу в реальности. Не в телефоне. Не в переписке. Здесь и сейчас.

Вечером мы гуляли по Берлину. Я показывал ей Бранденбургские ворота, Рейхстаг, остатки Берлинской стены. Она слушала, задавала вопросы, смеялась над моими шутками. В какой-то момент я поймал себя на том, что просто смотрю на неё — на то, как она заправляет прядь за ухо, как морщит нос, когда смеётся, как она пинает камешек на тротуаре.

— Что? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Ничего. Просто смотрю.

— И как?

— Красиво.

Она покраснела. Маринка красилась редко. Это было трогательно.

— Ты говоришь это всем девушкам?

— Нет. Только тем, кто нравится.

— И многим нравилась?

— Меньше, чем ты думаешь.

Она остановилась. Посмотрела на меня серьёзно.

— Макс, я должна спросить. Это не игра? Ты не пытаешься забыть Асю с моей помощью?

Я вздохнул. Знал, что этот вопрос будет.

— Марин, я любил Асю. По-настоящему. Но это прошло. Я отпустил её. Не потому что ты — замена. Потому что ты — это ты. И когда я с тобой, я не думаю о ней. Я думаю о тебе. О твоих веснушках. О твоём смехе. О том, как ты пинаешь камешки и ругаешься матом, когда думаешь, что никто не слышит.

Она рассмеялась.

— Ты слышал?

— Да. В трубку. Когда ты думала, что я отошёл.

— Чёрт.

Мы замолчали. Потом она шагнула ближе.

— Я тоже думаю о тебе, — сказала она. — Каждый день. Каждую ночь. Я не знаю, что это. Может, любовь. Может, просто симпатия. Но я хочу узнать.

— Я тоже хочу.

Она взяла меня за руку. Сама. Без принуждения. Без игры. Просто взяла.

— Тогда давай попробуем. Медленно. Шаг за шагом.

— Согласен.

Мы пошли дальше. Держась за руки. Берлин мерцал огнями. Я чувствовал тепло её пальцев. И впервые за долгое время я был спокоен. По-настоящему. Как будто всё встало на свои места.

Вечером, когда я отвёз её в отель, мы долго стояли у двери.

— Завтра? — спросила она.

— Завтра. Я покажу тебе музейный остров.

— Хорошо.

Она привстала на цыпочки. Поцеловала меня в щёку. Легко. Почти невесомо.

— Спокойной ночи, Макс.

— Спокойной, Марин.

Я вернулся домой. Смотрел в потолок. Улыбался. Всё было правильно. Может быть, впервые в жизни.