Глава 6

Сама не поняла, в какой момент мой спорый шаг перешел на бег, словно я пыталась удрать не подальше от кустов жимолости, а от самой себя. Вот только этот спринт скоро перешел в хождение. По мукам. В том числе совести. Правда, тех было немного. Да и в очереди моих переживаний эта самая совесть стояла последней. А первой — злость. На себя. На то, что просчитала наперед лишь три шага. А надо было тридцать!

По лестнице общежития взлетела, точно ошпаренная. Хотя почему «точно»? Когда наломала дров, сложила их в костерок, зажгла так, как магам огня и не снилось, а на это пламя повесила котелок со своими мозгами и они теперь того и гляди закипят — как раз при таком раскладе не ошпариться — это чудо! И оно прошло мимо меня.

Так что да, можно сказать, я обожглась. И от досады с такой силой хлопнула дверью, что портрет основательницы женского отделения вздрогнул на стеле, точно висельник, который все, и съехал набок.

— И не мечтай упасть! В этой комнате никто и ничто не имеет права падать. Ни духом, ни с гвоздя… Я не допущу и намека на провал! — процедила в сторону портрета.

Основательница, которую слегка перекосило, безмолвно взирала на меня, всем своим видом будто отвечая: «Ну и зря! Я бы полюбовалась на твой провал. Наверняка он был бы очень эпичным и потряс местные устои».

В ответ на это я тоже потрясла. Кулаком. А после рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку и на миг замерла. В голове было гулко от пустоты, в висках стучало от бешеного пульса, а на губах… На них был он. Гадский малефик! Играть со мной вздумал! Я ему этот гамбит не прощу! Так врежу шахматной доской, что враз превращу нашу партию в спарринг!

Свет бы побрал этого темного с его объятьями, губами и главное — дурацким запахом, который теперь преследовал меня. Даже от подушки чудился тонкий флер вереска.

Перевернулась на спину и уставилась в потолок, где магические светильники уже начали мерцать, намекая, что все плохое закончится когда-нибудь, а день — прямо сейчас!

Но пока он еще теплится, как и моя надежда спасти отца. Сглотнула ком, который отчего-то поселился в горле. А после решительно выдохнула:

— Ты всего лишь оболочка. Анита. Набор костей и мышц, обтянутых кожей. И только. В пекло эмоции и чувства. Будь сильной. Холодной. Умной. Живым трупом, если не хочешь, чтоб отец на каторге превратился в мертвеца.

То, что штольни в Бирюзовых горах его погубят за месяц, если не раньше, с его-то слабым здоровьем — как пить дать. Враз представилась шахта. Холодная, ибо внутри северных скал не может быть тепло по определению, темная, узкая, с запахом рудного газа, который разъест и здоровые легкие на раз…

Видение, жуткое в своей неотвратимой реальности, ударило сознание наотмашь похлеще пощечины. Даже голова дернулась. И из нее вылетели последние воспоминания о малефике.

Главное, я заткнула ему рот. Да, поцелуем. Но и плевать. Важно, что этот тип не будет теперь болтать. А остальное — ерунда.

С такими мыслями села на кровати, скинула сапоги, стянула робу с твердым намерением ее сегодня постирать и натянула платье. Темно-синий шелк от Патрика, с серебряной вышивкой по вороту. Облегающее, строгое и всей своей элегантностью вопившее: смотрите, внутри меня настоящая леди!

Да, наряд был легким, но сел отлично, подчеркивая те мои достоинства, о которых я и не подозревала. В таком, несмотря на вечернюю прохладу, не было никакой возможности подхватить грудную горячку или сопли.

А вот в противном шерстяном свитере, что притаился в моем шкафу — еще как. Потому что он колол не только мою кожу, но и раздражал меня всю. А когда ты разгорячен от досады, то так легко простыть под малейшим ветерком чужого холодного осуждения.

Однако я эту шерстяную жуть все же с собой взяла. Потому что мама вязала, хотя она это дело ненавидела и держать спицы не очень-то умела… Другое дело — ритуальные кинжалы. Ими она в узел любого демона скрутить могла. Да и со сложнейшими плетениями арканов управлялась на раз! Парадокс семьи Кавацевич. Еще один…из многих.

В общем, моя рука просто не смогла выложить из саквояжа итог матушкиных трудов, который отлично бы подошел для массового поражения зомби. Те бы стояли и поражались до глубины своих отсутствующих в мертвых телах душ тому, как можно из ниток сотворить нечто среднее между рыбацкой сетью, удавкой висельника и плащ-палаткой. И сейчас эта страсть напоминала мне о том, кто я, откуда родом и из какого теста.

Глянула в зеркало и замерла на миг, поправляя заново заплетенную каштановую косу. Лицо — раскрасневшееся, губы — припухшие, глаза — блестят. И никакой гламуреи не нужно. Иначе стану слишком симпатичной. А это уже плохо. Во мне должны видеть деловую богатую наследницу, а не пустую красавицу.

Отлично. Закинула на плечо сумку — небольшую, но зачарованную, так что туда влез бы и дракон. Если очень постараться — даже целиком. А после выдохнула и отправилась в столовую, а по ощущениям — на бой.

Правда, тот был с ароматом сирени, что медом растекся по всей академии, и проходил под светом зачарованных потолочных шаров, что висели над столами, за которыми ужинали студенты.

С подносом в руках я нашла столик в углу, где уже сидели Найриша, Патрик, Антуан с Матильдой, и присела на свободный стул.

— Какое замечательное платье! Ради такого можно было и задержаться, — разом и похвалила, и попеняла Найриша элегантно, двумя пальцами отщипывая кусочки от пирога с угрем и ревенем — блюда, от цены которого у бесплатников разом сжались и сердце, и кошелек.

— Спасибо. Я решила, что просто не могу не надеть эту красоту, — протянула я, глянув на Патрика, который от моих слов буквально расцвел. А после взяла чашку с травяным чаем, сделала глоток и, прикрыв глаза, добавила: — Это просто божественно…

Не уточняя, что именно: напиток или наряд, — и не давая этого сделать другим, схватила вилку, нож и, отрезав первый кусочек запеченной утки с медвяным корнем — этакое нечто среднее между мясом и сладостью — засунула его в рот. Все. Я занята на ближайшее время экстазом. Аниту не кантовать!

И даже притворяться не пришлось: мясо было настолько нежное, что таяло на языке, оставляя после себя легкое сожаление, что ужин конечен, как и объем желудка.

Впрочем, предавалась чревоугодию я недолго. Ровно до того момента, как за нашим столом не появились новые лица.

И пришлось уделить все внимание им, а не уточке. А ее на тарелке осталось еще три четверти!

Впрочем, про эту птичку я вскоре забыла, ибо приземлившиеся за наш стол студенты оказались куда интереснее и полетом повыше. Адриан Грейвен — единственный наследник графского рода, которому должны были перейти несколько алхимических мануфактур. Но пока третьекурсник с темными волосами, голубыми глазами, смотревшими на мир с превосходствомВ светских хрониках Грейвена репортеры восхваляли. В «Студенческом сплетнике» о нем упоминали как о «человеке, который улыбается даже на экзамене по некромантии». Значит, либо дурак, либо железные нервы. Но я ставила на второе. У первого не могло бы быть столь идеального реноме.

Летиция Фарроу, которая присела за стол вместе с Адрианом, родилась в семье барона. Но главным ее достоинством был не титул, а состояние отца, которому могли бы позавидовать и многие герцоги. Эта миниатюрная, с кукольным лицом и чуть вздернутым носиком девица в бульварной прессе носила гордое имя «алмаз сезона» — ибо этой осенью, участвуя в бале дебютанток, была, по мнению света, лучшей среди прочих девиц.

Я же, прикинув, скольких конкуренток эта милая особа смогла обойти в столь нешуточном отборе на утонченную добродетель, сделала мысленную пометку: не поворачиваться к леди Летиции спиной. И не переходить ей без надобности дорогу. Ибо все эти алмазы, победительницы и королевы балов — те еще пираньи, которые устранят — и глазом не моргнут.

Чуть позже к нам присоединилась, заняв последнее пустое место Миранда Торн. Та самая, о которой Найриша шепотом меня предупредила: «не подпускай ее к своим секретам, она не то что продаст их за медьку, но и сама еще приплатит свободным ушам, чтобы ее выслушали». Третья дочь герцога от второго брака, эта русоволосая кучерявая девушка выглядела тихой серой мышкой, которая наблюдает-шпионит-разносит по углам и умам услышанное, точно лихорадку

Я улыбнулась всем одинаково приветливо.

— Леди Анита Бэтфлейм, — представлял меня Патрик всем, а я вторила с легким ровийским акцентом:

— Приятно познакомиться.

— Анита из той самой Ровии? — Летиция оживилась. — Я слышала, ваша империя весьма закрыта…

— Если бы она была столь закрыта, как о ней ходит молва, то была бы я здесь? Ровия открыта всем, кто открывает свое сердце и помыслы ей…

Отчего-то упоминание о помыслах Мышку задело, как человека, которому на лесть отвечают лестью, а на обман — обманом. Видимо, девица считала это нечестной конкуренцией в борьбе за сплетни!

Кажется, это подметила не я одна. Летиция тонко усмехнулась и перевела разговор в другое русло, и наш серпентарий оживленно зашипел, обсуждая сначала моду на пастельные тона в прошлом бальном сезоне, а после — новые налоговые пошлины и новые маркировки товаров. Больше всего досталось эликсирам.

При этом разговор то и дело переходил со срединного наречия на нордийский и порой перескакивал на корвинский.

Судя по тому, как при этом хлопала глазками Мышка, если иностранные языки и были ее коньком, то тот был пони.

Я же старалась влиться в новое общество: расспрашивала, шутила, поддакивала, удивлялась в нужных местах. И между делом, когда Патрик отвлекся от спора с Адрианом о фасонах сюртуков, коснулась локтя мецената моей элегантности и попросила:

— Ты не мог бы мне помочь?

Патруша хитро улыбнулся и протянул:

— Все что угодно, леди Анита.

— Мне нужен художник-оформитель для одного моего проекта в академии.

— Второй день — и уже проект?! Вот это деловая хватка! — блондин приподнял бровь. — И могу я узнать, какого? Если это, конечно, не тайна.

Я сделала паузу: театральную, хорошо выверенную, но при этом не позволила себе отвести взгляд от собеседника, чтобы убедиться, что зрители обратили на нас с Патрушей внимание. И судя по тому, как чуть притихли голоса, поняла: меня слушают. А значит, сейчас и скушают. Утку, правда, нашпигованную ложной информацией, а не медвяным корнем.

Да и вообще, самое время уже заявить о своем проекте! Только если напортачу, то эти акулы сожрут уже меня и с потрохами.

Так что, сжав волю в кулак, а собственному страху — горло, я спокойно, как само собой разумеющееся, произнесла, обращаясь вроде бы только к Патруше, который сегодня был просто ослепителен: блесток на камзоле он явно не пожалел. В них на миг даже отразились Найриша, Матильда и Адриан, смотревшие в мою сторону.

— Я хочу организовать фонд помощи фамильярам, — сказала вроде бы негромко, но так, чтобы все услышали.

И почти тотчас Летиция оживилась:

— Фонд! Как интересно! Я в академии слышала только о кружках по интересам…

И я, коварно улыбнувшись про себя, продолжила. Причем упирала не на бедных-несчастных фамильяров, а на элитарность и закрытость клуба — то, что было интересно аристократам, которых не пронять нуждами бесплатников, неспособных порой оплатить лечение своего магического зверя. Богатым это было неинтересно. А вот возможность официально отгородиться от бюджетников в стенах академии, проповедовавшей равноправие, — это да… Было соблазнительно.

— Так все же это бизнес или благотворительность? — провокационно уточнил Руперт.

— Без первого вторая умрет с голоду.

— И сколько стоит членство? Могу я взглянуть на проект? — спросил Адриан, и в его зеленых глазах загорелся азарт. И вроде бы вопрос невинный, но…

Вот есть порода парней, которые без зазрения совести уведут у знакомого девушку. А у меня, похоже, хотят увести… Только идею! Ну уж нет, дорогуша. Хватит с тебя и алхимических мануфактур.

— Пока все на стадии разработки. Но как только все закончу — обязательно дам тебе…

«В глаз», — мысленно добавила я.

— А где ты возьмешь помещение? — Летиция не замахивалась на все, но тоже почву прощупывала. Только куда аккуратнее.

— Флигель за парком. Заброшенный. Хочу обратиться с инициативой к ректору.

— А если он откажет?

— Посмотрим, как у него это получится, — отозвалась я, намекая, что стоит пока посмотреть и выждать, а не пытаться повторить.

Судя по лицам нашего честного змеиного собрания, вариант посидеть с пирожками в стороне и понаблюдать пришелся аристократам по душе. Вот и правильно. Не стоит лезть в мою вотчину. Это вам не балы дебютанток и собрания лордов. Фонд — это мои темные воды. И в них пираты, будь они хоть трижды благородными (барон или граф — плевать!), будут повешены на рее. Если не буквально, то репутацию их я угроблю точно.

Впрочем, все эти мысли я спрятала за милой улыбкой, проявив тем форму агрессии, типичную для ведьмы: когда ты очень красива, очень немногословна и подозрительно вежлива.

А беседа потекла дальше и вылилась в итоге в совместный исход из столовой. Когда же мы очутились на улице, под успевшим уже вызвездить небом, Патрик, который галантно предложил мне руку, наклонился и тихо, чтоб никто не слышал, произнес:

— Прими мои восхищения по поводу своей блестящей речи. Никогда не видел, чтобы Адриан так загорелся… А у него на деньги отменный нюх.

— Это значит, что ты мне поможешь найти художника для оформления проекта?

— Я так и понял, что у тебя уже все готово, — хитро усмехнулся Патруша и добавил: — Конечно. Есть один мастер кисти, очень талантливый. Он рисует так, что его работы оживают.

— Он мне нужен, — выдохнула я.

— Тогда подожди минутку. — Патрик остановился и достал из кармана жилетки маленький листок — надушенный, с золотым тиснением — и карандаш. Щелчок пальцев — и бумага зависла в воздухе, точно ее положили на стекло. И тотчас мужская рука вывела пару строк.

После чего записка оказалась свернута самолетиком, и Патруша отправил послание, наложив на то чары доставки.

Об ответе мастера кисти я узнала, уже когда добралась до своей комнаты после ужина. Ко мне в окно постучалось сообщение уже от Патруши: модник дал знать, что завтра в полдень мне стоит прибыть по такому-то адресу в столице со всеми своими черновиками.

Я тотчас отправила ответ и выдохнула, а после открыла блокнот со сложенным меж страниц календариком и вычеркнула из него разом два дня. Вчерашний и сегодняшний. И глянула на дату, обведенную красным: день папиного суда.

До него осталось двадцать пять дней…

Медленно выдохнула и закрыла блокнот. Думая, что опять, как и многие вечера до этого, буду ворочаться с боку на бок, пытаясь уснуть, но нет. То ли стирка робы утомила, то ли последующий душ промыл мне голову как следует, унеся с водой и тяжкие мысли… Но так или иначе, провалилась я в черный колодец без грез, едва голова коснулась подушки. Видимо, тревоге тоже нужно было набраться сил, чтобы потом паниковать с полной самоотдачей утром, под щебет птиц!

Вот только незадача: я проснулась раньше своих волнений, которые еще дрыхли без задних ног, умаявшись вчера за ужином, на котором утки удались — у повара и у меня. Хотя творение местного кулинара было жаль: за разговорами содержимое моей тарелки так и осталась съеденным всего лишь на четверть. Зато сейчас желудок был пуст и тактично намекал, что счастье и живот должны быть полными!

Так что я, натянув чистую рабочую одежду, выбежала на улицу, где березы плыли в легкой дымке молодой листвы — такой прозрачной, что сквозь нее можно было разглядеть каждую веточку, каждое гнездо. Где-то в дендрарии голосила кукушка, и я машинально сосчитала «ку-ку»: семь. Семь лет? Или семь месяцев? Или семь дней до того, как меня раскроют?

Отогнала мрачные мысли и поспешила за пищей для бренного тела, а нашла — для ума. Правда, недалекого. Ибо что может быть серьезного в «Студенческом сплетнике», который лежал на подоконнике в коридоре на подходе в столовую.

Я, может, и не взяла бы этот буклет, но почти у всех студентов тот был в руках. Причем маги эту бумаженцию не просто держали, а с упоением читали, охали и…

Мне нельзя было отставать не только от светской жизни академии, но и ее сплетен. Так что оглянулась. Никого.

Взяла буклет и раскрыла на первой странице и… эти писаки что?! Умственно усталые?

Нет, я, конечно, хотела попасть в «Сплетник», но с хвалебной статьей о фонде фамильяров, а не… Хорошо хоть имя эта писака не назвала!

А строки меж тем гласили: «Сенсация! Сенсация! Сенсация! Самый невозмутимый адепт нашей академии — и вдруг… добивается взаимности силой?».

Я шумно втянула воздух.

«Себастьян Вард вчера был замечен у оранжерей в компании первокурсницы, от которой, по нашим источникам, добивался взаимности, а получил пощечину! А ведь по этому малефику сохнет половина академии! Причем безо всяких проклятий со стороны Варда!»

«Отлично, теперь я знаю, как этого типа зовут», — пронеслось в голове. Так я имена парней, с которыми целовалась, еще не узнавала… Из газет. Ну почти газет! Но главное, что после всего. А не до!

«Так кто эта девица и что он в ней нашел? Этими вопросами задаются сейчас многие. Но я, ваша тайная покорная слуга, интересуюсь иным: как наш мистер Невозмутимость, один из сильнейших проклятийников не только за всю историю академии, но и королевства, потерял над собой контроль, голову и совесть, что решился применить к невинной девушке силу?», — меж тем вещал словоблуд из «Сплетника».

Буклет дрогнул в моих руках. Не от страха. От злости. А я мысленно добавила в список крайне важных, срочных и смертельных дел пункт: «Найти эту бумаго- и репутациемарательницу и прикончить в особо извращенной, отяжеленной причастными оборотами форме».

«Напомним нашим читателям: Вард — выпускник темного факультета, специализируется на проклятьях, учится за счет короны (беден, но горд — это так романтично!) исключительно на „замечательно“ и „превосходно“. Защищал честь королевства на турнире магии и привез из Нордии черный кубок победителя. Вместе с боевыми отрядами действующей армии подавил восстание нежити в Ганийских топях. В любовных связях ранее замечен не был. До сегодняшнего дня».

Труп. Сначала я: ибо малефик прикончит девицу Аниту за порчу его доброго имени, ну а потом я убью эту журнашлю… репортершу с низкой планкой социальной ответственности. Как мне теперь шантажировать информацией, если и так все всё знают.

Хотя… С другой стороны, когда этот Себастьян сдаст меня ректору, что я купила себе отработку, будет легче убедить главу академии в клевете. Все ж об этом говорят.

А то, что Вард заложит — как пить дать! Я бы точно сдала из мести.

Пережив этот некультурный шок, я поняла, что в столовую уже не пойду: ибо хоть желудок по-прежнему был пуст, то голова полна. И тоже кашей. Причем такой, с которой ни одна от местного повара не сравнится.

С такими мыслями и отправилась на поле, отмечаться. И буклетик прихватила. Ибо что-то мне подсказывало: если за столько лет автора пасквилей не нашли, значит, зачарована от любых поисковых чар эта писулька хорошо. Но часто, полагаясь на магию, люди забывают об элементарной логике…