Глава 4

Комнаты для студенток-платниц располагались в западном крыле — там, где коридоры были шире, запахи — изящней, а под ногами даже были ковры. Не то чтобы шибко толстые, да и молью побитые… Но ковры же!

Я поднялась на второй этаж по лестнице, перила которой увивали драконьи хвосты, ну и все, что выше. Но хвостов и крыльев было особенно много. Видимо, чтоб аристократы не забывали, что деньги деньгами, но подвох может случиться у всех.

На двери моей комнаты висела табличка с фамилией «Бэтфлейм». Медная, блестящая, новая — в отличие от соседних, где гравировка местами стерлась: дополнительная оплата себя оправдывала. Но, как по мне, все дорогое, что можно было измерить деньгами, — это уже дешевка. Впрочем, это сугубо мое мнение, а не тех, кто создавал здешнюю обстановку.

Просторную, к слову. Слишком просторную для одной девицы. Одна кровать под балдахином, которая зиждилась посреди комнаты с ее шелковыми подушечками и вышитым бельем чего только стоила… Все это потянуло бы на месячную стипендию двоих бюджетников.

У окна возвышался письменный стол из темного дуба, инкрустированный перламутром. На стене висел портрет основательницы женского отделения, дамы с лицом, которое могло напугать даже лича.

Вот только вся эта роскошь мне претила. Я села за стол, достала чистый лист бумаги, перо и чернила. Мама — это святое. Ей нужно было ответить, неважно, что потом у меня извержение вулкана, цунами или иной катаклизм. Не напишу — и вовсе армагеддон будет. Так что рука вывела: «Дорогая мамочка» — я старалась, чтобы почерк был ровным, уверенным и не дрожал.

«Так рада, что папа в порядке. Спасибо за весточку. У меня все прекрасно. Преподаватели, как и прежде, меня ценят — декан филологического сказал, что у меня редкий аналитический склад ума. (Это правда: он произнес это вчера, когда я указала ему на особенности перевода крылатых фраз с ровийского…)»

Я закусила губу. Мама любила подробности и всегда хотела знать, как у меня дела, не голодаю ли, не обижают ли…

«Я была рада окунуться в дружескую атмосферу, — вывела, ничуть не слукавив: на ужине эта самая атмосфера была почти приятельской, — в этом году у меня есть ощущение, что у меня будет много новых знакомств и открытий».

Перо скрипело. Я писала быстро, почти не задумываясь. Потому что, если бы я задумалась — остановилась и не смогла бы продолжать.

А маму нельзя волновать недосказанностью.

«И самое главное. Я поговорила с ректором. Он — удивительный человек, способный извлекать положительные выводы даже из неутешительных событий и давать надежду отчаявшимся: он пообещал помочь со ссудой для папы. Говорит, академия заинтересована в талантливых студентах и может выдать целевой заем. Я уже подала документы. Осталось дождаться одобрения».

Ложь. Чистая, как слеза младенца, и холодная, как циничный расчет. Никакого ректора. Никакого займа. Но мама должна верить. Должна спать спокойно. У нее слабое сердце.

«Так что не волнуйся. У меня все получится. Папа вернется домой. Обещаю».

Я поставила точку и перечитала. А после свернула лист в аккуратный треугольник и только потом ощутила, как дрожат пальцы.

Обещаю.

Какое страшное слово. Я не имела права его выводить пером на бумаге. Но я его написала.

— Справимся, — выдохнула я в пустоту комнаты, озаренную лучами угасшего на закате солнца. Портрет основательницы смотрел на меня с осуждением. — Идите вы в… бульбу! — пожелала я этой леди с портрета. А после достала артефакт переброса и положила на него свернутое самолетиком письмо и ладонь сверху, представив в мыслях образ мамы. Послание, напитанное магией, встало на крыло, и я распахнула окно: даже если в человеке не было магии, всегда на помощь могли прийти амулеты и накопители.

Послание тотчас вылетело. А я еще долго смотрела ему вслед и, лишь когда закат угас, затворила створки, разделась, забралась под тяжелое шелковое одеяло и выключила свет.

Магические светильники потухли не сразу — заморгали, зашипели, будто обиженные кошки, и только потом погасли. Где-то за стеной кто-то храпел так, что стены дрожали. Соседка? Или призрак? В этой академии уже ничто не могло удивить.

Закрыла глаза, и перед внутренним взором встало лицо брюнета. Седая прядь. Черные глаза. Его холод, от которого мороз по коже, и тепло, от которого бросает в жар. Да чтоб его! Перевернулась на другой бок и заставила себя думать о деньгах, долгах и отце. О чем угодно, только не о малефике!

А утро встретило меня как сама неумолимость: установкой, что высплюсь я когда-нибудь потом, а пока нужно открывать глаза и дверь, ибо в последнюю молотили. Причем резко, требовательно, будто в коридоре стоял не один человек, а дисциплинарный комитет в полном составе.

— Леди Бэтфлейм! Вам посылка!

Свесилась с кровати, нашарила очки на тумбочке, нацепила их, запахнулась в халат и поплелась открывать. На пороге стоял бледный паренек — явно бюджетник, судя по застиранной робе, — и держал целую башню коробок, перевязанных шелковыми лентами.

— От господина Патрика Йоргана, — пискнул посыльный, пока я зевала оттого, что утро наступило раньше, чем я выспалась, и исчез. Даже «спасибо» сказать не успела.

Коробок, к слову, было пять. Я пересчитала. И открыла первую. Когда же увидела, что внутри, то ахнула. Платье. Темно-синий шелк с серебряной вышивкой по вороту и рукавам. Ткань переливалась, будто ткачихи вплели в нее звезду. Вторая упаковка — изумрудный бархат с кружевом. Третья — кремовый шелк, легкий, почти прозрачный, идеальный для учебы или чайной церемонии с подругами. Четвертая — плащ с меховой оторочкой. Пятая — аксессуары: перчатки, веер, шелковый пояс.

Прилагалась записка, выведенная каллиграфическим почерком:

«Леди Анита. Надеюсь, эти скромные образцы убедят вас в качестве нашего дома. Патрик Йорган, к вашим услугам. P.S. Вторая партия — через неделю».

— Скромные, — хмыкнула я, погладив шелк, который всем своим видом намекал, что это никакая не скромность, это — стратегия.

Что ж, значит, на ближайшее время вопрос с одеждой решен. Выбралась из коробок и… оделась в рабочую робу — ту самую, темно-синюю, с въевшимися в манжеты пятнами бульбяного сока. Ибо роскошь — хорошо, а практичность — лучше. В академии, конечно, не придирались к единой форме, но, сдается, на посадку все же лучше приходить не в вечернем наряде. Ибо понятие о последних у дисциплинарного комитета слегка извращенное: почему-то эти магики подразумевали под этим словом не красивые платья, а задания, которые стоит поручить студентам, чтобы они не были так счастливы.

Так что я не стала гробить подарки от Патрика, и отправилась на завтрак в рабочем, а после — на поле. Потому как хоть за отработку мы с Найришей и заплатили (ее деньгами), но страх иметь все же стоило и отмечаться тоже.

Поле встретило меня запахом свежей земли и тихим матом первокурсников.

Похоже, второй день для многих оказался тяжелее первого.

— Я так и не определилась: у меня после вчерашнего сильная утомленность или слабая мощность? — крикнула напарница, которая тоже пришла, исключительно чтобы засветиться, и сейчас показательно держалась за лопату, олицетворяя собой человека только-только вставшего, не проснувшегося, но уже уставшего.

— У тебя на это будет целый день, — заметила я, проходя мимо Арнаса, который уже копал, всем плугам на зависть. Был на месте. За четверых.

Я постояла минутку, глядя на залитое утренним солнцем поле, дождалась переклички, а после под отводом глаз, созданным Найришей, отправилась обратно в общежитие.

Ибо светские хроники сами себя не прочитают! Но сначала — переодеться. Потому как к студентке в робе в читальном зале могут быть вопросики. Благо вахтерша — Модеста Крок, женщина таких внушительных размеров, что, казалось, рвани она — и на воздух взлетит вся академия, на своем посту отсутствовала. Я выдохнула. Не то чтобы вновь не хотела узреть ее волосы, стянутые в тугую гульку на затылке, и лицо, красное, с прожилками, как будто она ежедневно выпивала по литру кипятка и закусывала канцелярскими скрепками. Просто отсутствие свидетелей в целом меня радовало…

Проскользнув в свою комнату, переоделась, прихватила все нужное, глянула в зеркало, убеждаясь: Патруша все же молодец! Подобрал для меня платье, которое отлично подходило ко внешности.

А после вышла из комнаты, держа под мышкой толстую кожаную папку, почти новую, с тиснением «Особняк Бэтфлейм. Кадастровые документы». Внутри — поддельные бумаги на покупку столичного особняка, которые старалась, вырисовывала на той неделе. Этакий штрих к облику аристократки. Спустилась на первый этаж. Выглянула из-за угла. Вахтерша так и не появилась. Подождала пару минут. Высунулась снова. Опять нет.

Вот почему, когда цепляются к студенткам, когда они куда-то шастают по ночам, эта дама тут как тут. А сейчас — изволь ждать.

Наконец леди Модеста появилась, держа огромную кружку в правой руке и в компании огромного пончика, который несла на тарелке в левой.

Я поняла: вот он, мой коронный выход! И прошествовала мимо этой эпохальной дамы, воссевшей за свой стол.

И ровно в тот момент, когда я поравнялась с оным, запнулась. Да так, что взмахнула руками, и папка, прижатая к моей груди, взлетела в воздух и шлепнулась аккурат с тарелкой. Я же сама охнула, всхлипнула, едва не упав, и выровнялась в последний момент. А после поспешила прочь под негодующие возгласы вахтерши о всяких падучих девицах. Сопровождались они, к слову, громким прихлебыванием из кружки.

Я же, выбежав из общежития, выдохнула: ну вот и все. Первая часть операции по внедрению завершена.

И с этим поспешила к библиотеке.

Та была безлюдной (ну еще бы! Первая неделя учебы: кому дело до скучных фолиантов?). Так что поприветствовала хранителя книг, который по виду пережил три апокалипсиса и возглавил два восстания (причем не детских!), двинулась к стеллажам со светской хроникой.

Мне были нужны подшивки газет за последний год с магографиями отпрысков аристократических семейств. Вчера я видела их в столовой предостаточно. Теперь нужно было идентифицировать, кто есть кто.

С полки на меня смотрели подшивки в толстых кожаных переплетах, пыльные, непрезентабельные. Я взяла первую и не стала возвращаться с ней в читальный зал, а начала пролистывать прямо на месте, полагаясь на память.

Страница. Пара секунд, другая страница. Я не читала, а просто запечатлевала в памяти все, что было напечатано.

Найриша Эстер и упоминания о ее семье, которая испытывала «финансовые трудности». Ничего прямого, но между строк — ветер в кошельках.

Патрик Йорган. Его дом ищет выход на рынок Ровии. «Йорганы готовы к сотрудничеству с зарубежными партнерами» — лишнее подтверждение тому, что я и так уже знала.

Антуан Десент. Второй сын, не наследник, денег у него меньше, чем у старшего, но доступ к родовой казне есть. Матильда Тоба — похоже, единственная наследница, но состояние под управлением отца.

Заметки, статьи, магоснимки… По ним я узнала многих, кого успела заметить вчера в столовой. Теперь напротив большинства имен у меня перед мысленным взором были цифры примерного состояния, краткая биография…

Вот только листая очередную подшивку, я наткнулась на статью «Загадочная гибель фамильяров в ТАЛИСМАНе: эпидемия или проклятие?».

Репортер в красках живописал, как прошлой весной, примерно через две недели после вступительных экзаменов, у нескольких студентов внезапно умерли фамильяры. Причина — неизвестна. Экспертиза, проведенная профессором Мортрисом, показала «общее истощение магического резерва», но студенты академии взволновались.

Не спеша перелистывать страницу, я задумалась. Несколько — это сколько? И почему не было расследования? Статье, посвященной последнему, я уделила еще полчаса, но так и не нашла ни одного упоминания в светских хрониках. Похоже, дело спустили на тормозах, не иначе. Но что для одних досада, для меня — укрепление позиций.

Будет чем апеллировать при встрече с ректором по поводу моего фонда помощи фамильярам… Он же — честный повод отъема денег у аристократов для выкупа папы из долговой ямы.

С этими мыслями я продолжила перелистывать подшивку и обнаружила еще кое-что интересное. На этот раз не на, а между страниц бульварной прессы.

В стопке газет лежал тоненький буклет. «Студенческий сплетник» — гласила обложка. Анонимное издание академии. Скандалы. Слухи. Интриги.

Чтение было занимательным и пикантным. Без цензуры, которая довлела даже над бульварными изданиями, где ни в коем случае нельзя было упоминать ничего алхимического (вдруг это вещество вызовет привыкание!), ничего непотребного (вдруг развратит тело и душу читателя!), ничего идеологического (вы вообще в своем уме, писать о политике?), ничего серьезного (вдруг читатель думать начнет — это страшнее всего!).

На буклет же цензуры не было. Но лучше б имелась! Потому как суждения были смелыми, и, судя по засаленности страниц, они пользовались популярностью.

Упоминались там помимо прочих и Адриан Грейвен, и Вокс Неймар (помним-помним этого приносителя... привозителя на телеге плохих вестей и бульбы иже с ними), и Райни Фэена — еще один из тех нехороших студентов, который подкидывал нам работы в поле.

Закрыв буклет, я задумалась. Не о сплетнях, а о том, как в сие издание попасть со своим фондом. Это же какой бесплатный инструмент продвижения… Вот только об издателях сего творения ничего не было известно. На первый взгляд.

Во всяком случае, на обороте не имелось никаких данных. Ни названия типографии, ни даты выпуска, ни имени редактора и прочего...

Хотя, если подумать, тот, кто писал, это явно был — талант! А еще любил метафоры, и грамотность была ему отнюдь не чужда. Я оценила и слог, и посыл, и иронию в каждой из статей. Хм. Если прикинуть, то, скорее всего, создателем всего опуса мог быть либо кто-то из старшекурсников, либо кто-то из работников академии. А последнее было даже вероятнее, потому как я, прошерстив все подборки, нашла издание сплетника более чем за семь лет. Ни один из студентов столько обычно не учится.

Так, если взять работника академии, отбросив разнорабочих, которые не могут связать и двух слов, все равно выходило, по моим прикидкам, больше сотни. Но сотня — это же не миллион. Возможно вычислить автора. И попасть, так сказать, к нему на кончик писчего пера со своим фондом помощи фамильярам... Думаю — статья привлечет куда больше внимания, чем любые мои разговоры о проекте. Вот только как это осуществить? Размышляя над этим, я покинула библиотеку и поспешила обратно в общежитие: обед все же придется пропустить, а вот вахтершу — ни в коем случае нельзя. Надеюсь, она заглотила наживку.

Правда, была одна загвоздка: нельзя обмануть человека, если он хотя бы не жаден, и расположить к себе — если в нем нет ни капли неприязни к кому-то. Но, на мое счастье, вахтерша была далеко не святой, и алчность с антипатией были ей не чужды.

В последнем я убедилась, едва зайдя в общежитие. Тучная дама за столом уже съела свою сдобу и принялась за чужие мозги. Причем какой-то студентке она выгребала их чайной ложечкой, читая нравоучения о пагубности разврата. Причиной тому стала длина юбки, из-под которой по весне показались первые робкие коленки.

— Студентка, ваш вид неподобающий! Как и поздние уходы из общежития.

— Да что в них такого? — выдохнула блондинка, пытаясь отбиться разом и от самой вахтерши, и от ее редакторской версии злополучной юбки. Которая должна не просто быть, а непременно на уровне пола. Причем тот — у гроба, уже опущенного в могилу. Чтоб точно прикрыть «весь срам», по выражению общежитской поборницы нравов.

— Ваша одежда — это один сплошной символ доступности, — парировала, потрясая гулькой на голове, госпожа Модеста.

— Думаете, без нее, голой, я буду выглядеть менее доступной?

Невинно осведомилась блондинка, и все общежитие тотчас потряс грозный рык:

— Во-о-о-он! — ну словно дракону прищемили разом и хвост, и самолюбие.

Правда, вахтерша не уточнила, куда именно это самое «вон»: в свою комнату или отсюда на улицу. Так что студентка сочла, что ее послали в нужном направлении, и шмыгнула в сторону лестницы. А я и драконище… в смысле вахтерище, остались.

Госпожа Модеста увидела наконец меня. При этом она выглядела как бык, которого раззадорил тореадор, а сам смылся. Моя же папка выполняла не иначе роль красной тряпки, лежа на краю стола местной блюстительницы нравов. Та, к слову, охраняла репутацию вверенных ей девиц так рьяно, что у студенток просто не было шансов потерять свою добродетель. Даже если очень стараться.

И по налитому кровью взгляду вахтерши стало понятно: сейчас она возьмется за мой моральный (и не только) облик.

И ладно бы нотации. Пусть даже в бранно-разъяренной форме. Я, как лингвист, послушала бы даже с интересом (вдруг новые выражения попадутся), но как вот с таким разъяренным материалом работать? Мне же не только укротить это вахтерище нужно, но и поддержкой заручиться, расположить к себе. Но делать нечего.

Пришлось изобразить умственно простую девицу, у которой два плюс два может быть три, если речь о распродаже в модном салоне.

— Ой, вот где я ее оставила! — всплеснув руками, выдохнула я, не дав вставить госпоже Модесте ни единого слова. А она, между прочим, уже полную грудь воздуха набрала. Явно для длинной поучительной тирады.

Я же, мало того, что перебила эту кубатуристую даму, так еще и сцапала свою подсадную (вернее, подкидную) папку.

— Вы ее не оставили, вы ее в меня швырнули, — прорычала вахтерище явно не то, что планировала.

— Ой, простите! Я нечаянно, — затараторила, интересуясь, не зашибла ли я такую чудную женщину, как можно было вообще учинить такое и, вообще, прощения мне нет.

Слова шли такой плотной огневой поддержкой, что даме просто слова некуда было вставить. А я все говорила и говорила, благодарила, радовалась, что папку не выкинули…

А вахтерша молчала и остывала. Все же какова сила слов! А! Правильно подобранные, они, точно ключи, могут запереть любой рот. С открытием души, правда, было посложнее, но загодя запасенная в сумке брошка пришла на подмогу риторике.

— Это вам, госпожа Модеста, за все те треволнения, что я, сама того не осознавая, вам причинила, — выдохнула и протянула «взятку».

Отдавать украшение было откровенно жаль. На первом курсе я полгода откладывала стипендию, чтоб купить эту золотую стрекозу с крошечными глазами-изумрудами.

Но сейчас мне было куда важнее расположение вахтерища. Так что… Милая искренняя улыбка и вид, что для меня, богатой аристократки, эта безделица не имеет особой цены, раз я так легко могу расстаться с этой вещицей.

Миг колебания. Мне показалось, я услышала, как в эту секунду жаба Модесты душит еще клокотавшую в душе женщины злость и… Пухлая рука легла на брошку, и тишину разрезал медовый голос:

— Будьте в следующий раз внимательнее, Анита, с важными документами. Вдруг бы где в ином месте обронили? Не сыскали бы…

Я мысленно хмыкнула на эти «важные документы»: значит, с ними эта дама ознакомилась. Отлично!

На этом мы и расстались. Мне даже улыбнулись на прощание. Хотя, судя по тому, как губы непослушно кривились, для них это было непривычно. Но дама искренне старалась.

Что ж, придется, похоже, пожертвовать еще парой безделиц, чтобы превратить сегодняшнее расположение в полноценное партнерство. Ибо сомнений не было: госпожа Модеста в академии — тот еще серый кардинал.

Да, должность невысокая, но куда важнее было то, что она знала всю академию. А значит, могла открыть мне те двери, которые одним лишь упоминанием титула не отпереть. Опять же репутация… Лучше, когда о графине Бэтфлейм будут говорить другие, а не я сама.