Глава 3

Правда, в компании перепела, кабанчика и печени мы оставались недолго. Вскоре к нашему столу присоединились еще двое. Антуан Десент и Матильда Тоба — знакомцы больше Патруши, нежели моей напарницы.

Обе фамилии были мне знакомы, поскольку, поступая сюда, я готовилась не только к экзамену по юриспруденции и штудировала модные журналы. Основные рода тоже запомнила, как и примерный размер состояний каждого из них — это была одна из любимых тем у бульварных газетчиков.

Так вот, я оказалась рядом с теми, кто представлял реальный интерес для моего будущего фонда. Правда, сейчас я даже пожалела, что одета в рабочую робу. Все же трудно будет произвести первое впечатление во второй раз.

Впрочем, ребята оказались с пониманием, потому как всего год назад тоже проходили и через бульбу, и через избрание старосты на первой учебной неделе, и через ритуал призыва фамильяра.

Последним я живо заинтересовалась. Ибо фам — существо исключительно магическое. А раз дара у меня нет, то и зверя — живого воплощения силы — тоже быть не может.

Матильда, то теребившая кулон в виде змейки на шее, то поправляющая короткую стрижку огненных волос, с охотой пояснила, что ритуал — это скорее повод для последующей за ним вечеринки, где старшекурсники могут познакомиться с новичками.

Тем более что почти у всех аристократов магозвери пробуждаются гораздо раньше: сила рода не дает им засидеться долго.

— У тебя же тоже фам наверняка уже есть.

— Да, — изображая невозмутимость, отозвалась я. — Просто мы с ним плохо ладим.

— И какой? — Антуан, сидевший напротив, оживился и резко подался вперед. С его синдромом комода, когда ни фигурой не удался, ни ростом — вышло так, что на меня в атаку двинулся стол.

— Лисица, — выдохнула я, мысленно скрестив пальцы: прости, бабуля, но похоже, без тебя никак.

— Жа-а-аль, — протянул Антуан так, что кажется поникли даже его буйные задорные кудряшки.

— Просто у нашего приятеля фам — здоровенный алый гриззи. И по весне у этого медведя организм, как у всякого только что пробудившегося мужчины, хочет любви. Вот Туи и ищут своему зверю косолапую пару, — пояснил Патруша.

Я же поспешила свернуть с темы фамов на вечеринку, которая должна была быть после ритуала. Беседа потекла дальше, так что пришлось поддерживать и ее, и мою легенду о том, что являюсь дочерью графа Бэтфлейма. Но не хочу в жизни полагаться лишь на его имя, а найти свой путь.

— Так ты поэтому приехала сюда? — уточнила Матильда.

— Да, — коротко кивнула и задумчиво посмотрела в окно, где солнце еще не село, но уже клонилось к горизонту, касаясь краем черепичных крыш Академии. И было оно уже не яростно-желтое и не паляще-золотое, а мягкое, теплое, каким бывает только весенний свет, когда небо, уставшее после долгого суетного в пробуждении природы дня, готовилось и взбивало мягкую перину облаков.

Березы вдалеке уже успели распустить свои изумрудные листики-гроши, тоненькие, почти прозрачные на просвет, отчего крона деревьев напоминала скорее сквозистую дымку, чем плотную накидку. Где-то далеко, над старым дендрарием, стоял крик грачей, которые никак не могли угомониться со своим гнездованием.

Свет проникал в столовую длинными косыми полосами, которые растворялись в отблесках магических фонарей, зажегшихся под потолком.

Я сглотнула, думая об отце, настоящем отце, который сейчас за решеткой. Поел ли он? Не мерзнет ли? Ночи по весне холодные, а я сомневаюсь, что в каменных мешках тюрьмы есть хоть намек на отопление. А я здесь, сижу вот за столом, вкушаю…

Пальцы непроизвольно сжали вилку. Отчаяние нахлынуло непрошеной волной, и голос зазвенел, когда я произнесла:

— Для родителей идеалом всегда был мой старший брат. Руберт был лучше меня, кажется, во всем.

Получилось отчаянно. И правдиво. Боль и глухая тоска. Пусть и по иной причине.

— Тебе надоело быть его тенью? — спустя несколько секунд понимающе протянул Альберт, который тоже был вторым сыном и, если верить газетным заголовкам, не самым любимым.

Я только собралась ответить на это, как впорхнувший в столовую бумажный самолетик точнехонько устремился ко мне, чтобы упасть рядом с тарелкой. Мамин почерк я узнала сразу, и в живот словно камень ухнул. Тяжелый и холодный.

Первой мыслью было: «Что-то случилось с папой?!». Второй: «Или с самой мамой?».

Извинившись, я схватила зачарованное послание и поспешила прочь. Читать письмо лучше было без свидетелей.

Вылетела из столовой точно пульсар из огнестрела — стремительно, неудержимо, видя цель и не видя к ней препятствий. Так что, если оные и были на моем пути — это их проблемы.

Бумажный самолетик жег пальцы, заставляя пульс молотить, и я ощущала его гулкий ритм в барабанных перепонках.

Бум-бум-бум. Стучало в висках. Тук-тук-тук. Вторил им стук моих подметок о каменный пол.

Коридор встретил меня суетой: жизнь в академии кипела даже после ужина. Студенты сновали туда-сюда: кто-то тащил стопку книг, прижимая свою ношу подбородком, кто-то на ходу дожевывал булку, которую стащил из столовой, а двое магиков прямо в углу выясняли отношения с помощью учебника по боевой некромантии — тяжелого, в кожаном переплете, с медными уголками. Таким можно вбивать знания в голову не только образно, но и хорошенько размахнувшись. В случае применения второй методы учебного рвения у студентов может быть даже больше.

Повернула за угол, и до меня донеслось:

— Ты додумался назвать фама Ворсивоний Мальтус?

— А почему нет?!

— Имя магозверя должно быть коротким, как удар хлыста, и звучным, чтоб легко запомнить. Ну и хотя бы немного цензурным, чтоб не стыдно было ночью его в окно орать, когда он дурить будет…

— Почему это когда?! Если! Мальтус — воспитанный песец!

— Поверь, все сначала думают, что «если», опытные хозяева знают точно — «когда».

Оставив диспут о фамонаречении позади, я продолжила лавировать между студентами, как опытный вор — меж гнилыми половицами — быстро и молясь про себя.

Магические светильники под потолком горели ровным бледно-золотым светом, не мерцая и не создавая лишних теней. В академии с освещением проблем не было — не успеешь моргнуть глазом, как где-то засветишься. Хоть в том же «Сплетнике», о котором мне мельком поведала Найриша.

Проблемы были здесь иные: бульба, дисциплина (ради нее целый комитет вон создали), зачарованные грабли, которые кто-то постоянно забывал в коридорах.

Кстати, о граблях. Я перешагнула через третьи — аккуратно, не касаясь. В прошлый раз, говорят, один первокурсник так взлетел на них, что его нашли на чердаке библиотеки через три дня. С тех пор он носит негласное прозвище Возвышенный.

Боковой коридор, куда я свернула, оказался тише. Здесь располагались архивные хранилища и запасные выходы для прислуги, так что студентов, как социального класса, почти не водилось. Зато обретались странные звуки: где-то глухо ухало — то ли отопительная система на магии замедленного времени, то ли очередной эксперимент алхимиков пошел не по плану, а в трубу. Водосточную. И теперь носился по ней табуном кэльпи.

Впрочем, все это меня не интересовало, а вот ниша с фикусом рядом — еще как.

Кадка с тем прикрывала собой отчасти глубокий оконный проем почти от пола до потолка.

Через переплетное — с тонкими вертикальными и горизонтальными перемычками между стеклами — окно был виден внутренний двор, где после первого дня посадки телеги с инвентарем выстроились в ровные ряды. Кто-то даже повесил на лопату табличку «Свободу бульбе!». Дисциплинарного комитета пока не видно, но к утру табличку, скорее всего, снимут, а автора отправят разгребать компостную кучу.

Я прислонилась спиной к откосу, так, чтобы свет из окна падал на лист, и принялась за чтение.

Мамин почерк был неровным, суетным, с кляксами на первых буквах: значит, спешила.

«Анита, родная. Дыши. С отцом все в порядке. Нам разрешили короткое свидание в этот выходной в полдень. Прингорская тюрьма. Восточная башня. Приезжай, если сможешь. Я так по тебе скучаю. Учись хорошо! Мы с тобой гордимся! Ты станешь лучшим переводчиком королевства! Держись. Твоя мама».

Я выдохнула. Так глубоко, что, кажется, вместе с воздухом ушла и часть души. Где-то на дне легких осталась только пустота и тишина.

Все в порядке. Папа жив. Его не отправили на каторгу раньше срока без суда. У меня есть время. И свидание, на котором я увижу его и… ничего не скажу о своей затее. И маме тоже. Им и так волнений хватает. У матушки слабое сердце. Да и здоровье. Характер, правда, сильный. А рука — тяжелая…

Вспомнив о последней, на миг прикрыла глаза. Надо успокоиться. Надо снова стать светской стервой. Нельзя, чтобы меня видели такой…

Зажмурилась покрепче, прижала письмо к груди и откинула голову так, что затылок уперся в угол меж оконным откосом и стеной.

Тепло. В академии было тепло — система отопления, хоть и древняя, работала исправно, если не считать ежегодных возгораний в крыле боевиков. Где-то далеко играли на лютне — не очень умело, зато с душой, и на нервах — профессионально.

Сомнения, которые я до этого гнала прочь, вылезли из своих темных углов. А вдруг у меня не получится? Вдруг не справлюсь…

Не поняла, в какой миг пальцы ослабли и письмо выскользнуло. Опомнилась. Распахнула глаза и увидела, как подхваченное сквозняком послание закружилось в воздухе, перевернулось несколько раз и тихо опустилось на каменный пол.

Ринулась за ним, наклоняясь на ходу. Видя лишь смятый для самолетика лист. Но тут чья-то рука — смуглая, жилистая, с длинными пальцами и четкими мозолями на подушечках — подхватила мамино послание быстрее, чем я успела моргнуть.

Как завороженная, я разогнулась, неотрывно следя взглядом за листком.

Сапоги из дубленой кожи, штаны, в оные заправленные, пояс с медной бляхой, рубашка чистого льна, с закатанными по локоть рукавами. Обнаженные предплечья. Сильные. Рельефные. С проступающим у запястья рисунком вен, поверх которых — мелкие росчерки застарелых шрамов: ожоги и резаные вперемешку. Вязь рун, обхватившая запястье точно браслетом…

Взгляд скользнул выше, на широкие плечи, которые не смогла скрыть расстегнутая жилетка.

— Ты обронила, — голос глухой, бархатный… Слушала бы и слушала такой… При других обстоятельствах.

Я, успевшая затормозить, от услышанного резко выпрямилась и оказалась в двух шагах от того самого студента, что привозил бульбу на поле. Тот самый «дурной вкус» настиг меня!

Малефик (да, теперь я могла утверждать, что этот тип явно проклятийник, не иначе: от него буквально разило тяжелой, всепоглощающей тьмой так, что даже я, девица без капли дара, это чуяла) стоял, держа в руках мамино письмо.

И меня словно переклинило. Я зашипела, зарычала и точно кобра метнулась к листу. В этот миг я готова была на все: солгать, украсть, убить, но вернуть себе это письмо!

Брюнет, не ожидавший от меня такой атаки, инстинктивно сделал шаг назад, отводя руку в сторону. Зря! Я ринулась в атаку точно кобра: молниеносно и безжалостно.

Рука дернулась к листу, я шагнула вперед, не глядя, и запнулась о сапог типа. Пальцы схватили лист. А в следующий миг я ощутила, что теряю равновесие и…

Говорят, утопающий хватается даже за соломинку. А падающий — вообще за все, что под рукой. Не перебирая — травинка там, веточка или пола жилетки…

В последнюю-то я и вцепилась, не желая терять равновесия. Только вот была одна проблема: гравитация. Этой заразе было плевать на все: чувства, планы, этикет… она вообще была дамой неумолимой. И потянула меня вниз. И малефика, к которому я пристала точно клещ, тоже.

Уже приготовилась, что сейчас на меня со всей дури рухнет мужское тело (и за дело, к слову, ибо нефиг истерить и хватать все, даже еще то все — и свое!), но к удивлению, брюнет выстоял. И мало того — удержал.

Так что мы на несколько мгновений зависли: маг — от недоумения, я — в прогибе, так что меж моей головой и полом была всего пара ладоней.

М-да… Вроде бы я была сильной и независимой. Вон, даже такого парня за грудки держала, но… Он при этом меня тоже. В своих руках. Одна из них легла на мою талию, вторая — сжала запястье, где под тонкой кожей заполошно бился, как мотылек о стенку светильника, пульс.

Идиотская поза. Идиотская ситуация. Идиотская я, очутившаяся в них обеих. А все потому, что всего на долю мига позволила чувствам взять верх. Нужно было сначала думать, а потом пугаться. Так нет же, браво, Анита, просто браво! Теперь думай, как выкрутиться из этого положения.

Вот мозги напрочь отказывались работать. А все из-за чьих-то глаз. Они смотрели на меня пристально и неотрывно.

А весь мой скромный жизненный опыт подсказывал, что когда парень переставал говорить, моргать и начинал пялиться на меня, то за этим следовали проблемы. И чем дольше длилась такая тишина, тем крупнее оказывались неприятности. От короткой заминки после невинного вопроса «Дай скатать домашку?» (и по итогу неуд обоим, ибо две работы оказались написаны слово в слово) до тишины длинною в маленькую жизнь после мрачного взора молодого законника, грохота ударов сердца о ребра и веской фразы «Ваш отец будет арестован»…

Так вот. Сейчас я угодила даже не в паузу. В вечность. Такую, которая была точно бездонная пропасть между двумя секундами.

Я смотрела в нее, и она в ответ вглядывалась в меня. Манила своим мраком, плескавшимся в глубине. Тянула туда, где нет боли и воспоминаний, что накрывают с головой.

Этот взгляд надо мной… Я под ним почти не дышала. Он словно украл землю подо мной. И держал, не давая сорваться.

А вот седая прядь упала. Расчертила собой мужской лоб, и я словно очнулась. Вынырнула на поверхность из безвременья в холл, где отчего-то стало враз темнее, и тени, еще недавно ютившиеся по углам, осмелели и выползли из своих нор, превратив ранний вечер в густые чернильные сумерки, затопившие все вокруг. И меня. И этого странного типа, который вслед за мной будто пришел в себя, сморгнул.

Его лицо с резковатыми чертами, словно они были выведены быстрыми точными движениями вышнего, помрачнело. Губы, тонкие, чуть приоткрытые, сжались в линию.

Малефик гулко сглотнул, будто только что пробежал от столицы до восточной границы королевства и обратно.

— Осторожнее… — рвано выдохнул он отчего-то севшим голосом. А я ведь его не душила даже… Ну почти. — Ты так ринулась к письму, словно в нем минимум гостайна.

Брюнет перешел сразу на «ты», не задумываясь. Да и не в том мы были положении для светского «вы». К тому же нашу нынешнюю сцепку можно смело приравнять к брудершафту. Да, без пенного в бокалах. Вместо них в жилах бурлила кровь. В моем случае — хорошо разбавленная страхом. Ибо прозвучавшая шутка для меня таковой не выглядела.

Испуг «А вдруг успел прочесть про отца?» затопил сознание, потому ответ получился резким:

— Интересоваться личными делами посторонних — это у тебя привычка или семейная черта?

В следующий миг мужское тело закаменело. Хватка на талии стала железной, и я ощутила себя будто в капкане. А в темноте взгляда, темного, точно первородный мрак, мне почудилось удивление. Словно я случайно открыла дверь, в которую чужим хода нет.

Но это длилось всего долю мига. А после малефик (да, теперь я окончательно уверилась в даре этого брюнета) на миг прикрыл глаза. Когда он снова посмотрел на меня, мне захотелось поежиться. Столько холода не знали и ледники горных вершин.

Я выдержала его взгляд и четко, чеканя каждое слово, произнесла:

— Верни письмо. И меня на место тоже. — Мой голос прозвучал глухо, словно я под этим вымораживающим взором успела простудиться.

— Тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы торговаться?

— Это шантаж? — уточнила я по-деловому, уже приходя в себя.

— Напоминание. — Малефик был сама сухость.

А после — несколько ударов сердца, наполненные гнетущей тишиной. И следом я ощутила, как меня осторожно поднимают. Без рывка, без усилия, будто я весила не больше того самого самолетика, прилетевшего от мамы.

И вот странность: я вроде бы оказалась на ногах, но пола под собой не чувствовала. А вот вину — еще как. Оттого непроизвольно вырвалось:

— Спасибо, — впрочем, эмоций во фразе было ничуть не больше, чем в голосе мага, который отчего-то, несмотря на то что меня поднял, отпустил не сразу: сначала талию, потом запястье. Пальцы скользнули по коже, оставляя след, который я чувствовала после еще долго.

— А что касается твоего вопроса: я не имею привычки совать нос в личное, — прозвучало хлестко.

— Не стоило вообще трогать, — выдохнула я, пряча письмо в карман и отводя взгляд. Все же, чтобы выдержать холод этого типа, нужно иметь немало сил. А у меня их не так уж и много.

Посмотрела в сторону и с удивлением обнаружила, что мрака будто стало меньше. Словно кто-то повернул время вспять и с ним — медовый ранний вечер.

Да нет, быть такого не может. Наверняка мне просто все почудилось… Ну или я схожу с ума. Последняя мысль не понравилась, и я, словно сбегая от нее, вновь взглянула в бесстрастное лицо малефика:

— Что ж, все равно еще раз спасибо! — поблагодарила тоном, далеким от искренней благодарности.

А после развернулась и пошла прочь, стараясь держать спину прямо, плечи — расправленными, голову и достоинство — высоко.

Вот только меж лопаток жег чужой взгляд. Не выдержала, и обернулась, и… Если бы взглядом можно было убивать, то этот малефик был бы огнестрелом.

Крутанулась на подметках так, что косички взметнулись в воздух, а очки чуть не слетели с носа. Поправлять не стала. Плевать. Главное сейчас было уйти. Что я и сделала. И, лишь свернув за угол, прижалась спиной к стене и выдохнула, пытаясь определить: провал это был или еще нет.

По здравому рассуждению выходило второе. Навряд ли за ту секунду, что была у мага, он успел все прочесть. Если вообще пытался. В его слова о том, что он не лезет в чужие тайны, я не верила. Все лезут. Просто кто-то сразу, кто-то — лишь после мучительной борьбы с совестью.

Сомневаюсь, что у этого типа моментальная память, а при отсутствии оной пробежать все послание мамы было бы невозможно… Да и если бы он понял, о чем речь, наверняка бы попытался уязвить этим после моих грязных (оправдаюсь тем, что я после бульбы не успела еще помыться) намеков про привычку шпионить.

— И откуда он вообще взялся? — прошипела я, прокручивая в голове всю встречу.

И если случайное столкновение еще было объяснимо: кажется, я врезалась при выходе из столовой с какими-то студентами и как вариант среди них вполне мог быть этот малефик, который и попытался меня догнать, то вот реакция этого мага на мою фразу про семейную особенность логике не поддавалась. Да, обида. Но не удивление, граничившее с настороженностью. Словно я, сама того не зная, сказала то, о чем знать не должна.

Поломав над этим голову, с шумом выдохнула и послала к демонам и малефика, и его желание помочь, подав письмо. Мне и без странных магов проблем хватает.

С этими мыслями и отправилась к себе в комнату. Мама ждала ответа.