Утро было туманным.

Воинство мое проснулось с первыми лучами солнца, если не раньше. Когда только-только посерело небо за плотным строем елей-богатырей, бойцы уже готовились к отправлению. Но, это касалось только авангарда. Я принял решение, не смотря на казавшиеся успешными переговоры с Сапегой, не торопиться. Мало ли что. Вдруг шляхта решила так нас остановить. Внушить что сдается и отходит, и ударить.

Нет, доверяй но проверяй. Основные массы конницы пойдут только с пехотой.

Авангард под командованием Трубецкого выдвигался вперед. Все же боярину я доверял, и решил выделить его как человека верного и достойного. Пускай со смоленских стен первыми видят его стяги.

Он как раз подъехал, когда мы с телохранителями готовились к завтраку.

— Доброго утра, господарь московский, Игорь Васильевич. — Улыбка играла на лице князя. Слетел с седла, словно и не было за плечами приличного количества лет. Поклонился.

— Здравствуй, князь Дмитрий Тимофеевич. — Я ответил ему довольной улыбкой.

— Видано ли. Веду войска под Смоленск. А ляхи… — Он мотнул головой. — А ляхи без боя отходят.

— Ты им верь больше. — Нахмурил брови и заговорил серьезно. — Тебя посылаю, как человека опытного. Черт знает, что они там задумали.

— Честь для меня. — Склонил он голову. — Что смоляне, Шеин, моих увидят первыми. Столько пережили мы все за последние годы. Столько наворотили, а ты… — Он поклонился неожиданно мне в пояс. — Ты… Я вчера сидел, слушал как ты с Сапегой говоришь. И даже поверить не мог. Шляхта у нас мира просит, а не мы у нее. Ты ей условия выдвигаешь, и этот магнат канцлер, считай чуть ли не первый человек в Великой Литве… Ну один из тройки первых, так точно тебе ответить — то не может ничего.

Смотрел на него пристально, думал лесть это или истина. И казалось мне по косвенным признакам, что от всей души говорит со мной князь. По-настоящему счастлив он, что так все повернулось.

— Пока еще не закончилось ничего, князь.

— Думаешь ударят ляхи? — Он насторожился.

— Сапега думаю нет. Этот человек понял свою выгоду. Осознал, что он может получить от этого мира. И мы здесь с ним сошлись. Но. Как у нас бояре, так у них магнаты. Только… — Тут я улыбнулся, смотря ему в глаза. — Только хуже. У нас все же порядка больше и вертикаль власти ровнее.

— Слово — то какое мудреное. Вертикаль власти. — Хмыкнул князь. — Но, все так. Я вот, ты прости господарь, все думаю. А что после. Как потом — то. — Он понизил голос. — Опасения гложут меня. Когда есть враг, все объединяются. А когда врага нет… Как бы опять бояре головы не подняли и не начали тащить каждый на себя.

— То на Соборе решим, на Земском. — Я смотрел на него пристально.

Видел, что по-настоящему ратует этот человек за Отчизну и за меня, как некое в его глазах олицетворение стабильности и… И пожалуй, даже олицетворение некоего чуда. Когда Русь в самый темный момент истории породила того, кто смог на своих плечах вытащить все и собрать. В знакомой мне истории это тоже было чудом. Первое ополчение с его противоречиями не справилось, хотя силу огромную имело. Развалилось, распалось. Мощью всей навалиться могло, но не хватило крепкой воли.

А второе, вроде и числом меньше было, и собиралось поспешно, но Минин и Пожарский смогли. Неким проведением господним, каким-то образом дали понимание многим русским людям, что если не сделается так, как должно, то и земли русской не будет. Смогли, свершили, вышли ко все тому же Земскому Собору. Царями не назвались, а выборы учинили и всей землей младшего Романова посадили.

Сейчас получается иначе.

В известной мне истории кандидатура Михаила Федоровича устроила почти всех. Устала Русь от Смуты, от борьбы и от потерь. Каждый понимал — довольно. Будет ли сейчас так? Или опять рода боярские поднимутся. Я-то им укорот очень жесткий дать хочу. Только… Кому подниматься? Все в войске.

Вывел я сам себя из этих размышлений, выдал князю:

— На Земском Соборе говорить буду.

— Боюсь я… Боюсь господарь, что опять… — Он глаза опустил.

Как-то резко похолодало вокруг. Словно и от костра тепло идти перестало и от солнца, лучами греющего землю тоже. Будто туманом, дымкой заплело окрест.

— Чего боишься, князь? — Проговорил я сухо.

— Боюсь, что как только все решишь ты, заговор вновь случится. Или прямо на Земском Соборе отдавят тебя. — Он перекрестился, глаза вскинул. — Скопин тоже добился много. Героем был. Тоже молодой. — Тяжело ему эти слова давались. — И… И где Скопин?

Повисла гнетущая тишина.

— Понимаю. Подозреваешь кого?

— Всех. И себя. — Он в землю смотрел.

— Это как? — Я был удивлен.

— Да мысли крамольные. Ты прости, господарь. Я все смотрю на всех, в эти лица боярские, полковничьи, сотенные. Те что знакомы, кажутся все менее радушными. А что не знакомы были, что ты с юга привел, так это… — Он вздохнул. — Как примут бояре казаков твоих? Я… Я верный тебе человек. — Он вновь перекрестился, хотя взгляда не поднимал. — Но даже я смотрю на людей этих и не пойму. Мои предки, князья. Их, неведомо кто. А за одним столом сидим. И вроде… Вроде бы вместе одно дело делаем. Но… Но не спокойно на душе. Гонор… Смирения нет. Душа не на месте. Все понимаю почему так, но… Молюсь я и ищу в молитве ответов.

— И что, есть они в ней? — Спросил я холодно.

Понимал, что не все просто в воинстве моем. Пока есть сильный враг. Пока нужен я, как человек готовый бить ляха, как символ, собирающий вокруг себя людей, будет поддержка. А дальше. Дальше сложнее. Именно дворяне да казаки — моя опора. Бояре. Вон даже сам Трубецкой об этом говорит. Бояре люди сложные, гонористые. Рода их знатные, и все они к этому привыкли. Когда война, сражаться плечом к плечу с казаком с Дона, ждать от него помощи и самому прикрывать, оно возможно. Когда за одно сражаетесь. А когда война заканчивается, то что? Где казак, а где боярин? У одного хата, клок земли, жена и дети. У второго тысяча душ, земли до горизонта и людей под началом с сотню, таких как сам казак.

Сложно. Но нужно это все организовать. Ну и не помереть, что важно.

— Есть. — После долгой паузы ответил Трубецкой. — В монастырь я думаю идти. Как закончится все. Слишком много боли, крови. Старею я, устал. Лагерь Тушинский подкосил сильно. Вроде не так уж и стар я, как Прокопий Петрович. Тому то за шестьдесят было, а мне только к пятидесяти. Вроде еще пожить можно, но…

— Ты мысли свои такие оставь. — Я сделал шаг вперед, положил ему руку на плечо. — Все понимаю. И опасения твои, собрат мой, верные. Стремление к власти, это одно из человеческих неотъемлемых желаний. Стать лучше, стать над другими. Получить то, чего у иных нет. — Помолчал мгновение, продолжил. — Ты знаешь, я на царство не стремлюсь. Скажет Земский Собор иное…

— Ты же знаешь, господарь, не скажет. — Он мотнул головой. Поднял свой усталый взгляд.

— Понимаю. Но для меня власть, это не цель. Цель… — Тут я сказал то, что он хотел услышать, потому что иными словами передать мои мысли коротко и емко было попросту невозможно. — Цель моя, чтобы царство божие на земле русской стало. Чтобы каждый русский человек счастлив был. Чтобы сыт. А дети рождались и множился род наш. Чтобы гордились молодые тем, что русскими родились. И не потому, что отец так сказал, а потому что видели глазами своими, что земля славная, богатая, достойная. И не важно, человек этот боярин, батюшка при храме, казак на границе, ремесленник или крестьянин. Не важно. Вера православная, отечество русское, земля наша и, чего уж там, царь батюшка за всем этим приглядывающий.

Он смотрел на меня, дышал тяжело.

— Хорошие слова, господарь. Хорошие, Игорь Васильевич.

— Дождись Земского Собора. — Проговорил я спокойно. — Там видно будет.

Он помолчал, крякнул, подтянулся.

— Что-то я, господарь… прости меня. Точно старость приходит. — Улыбнулся натянуто. — Такой день, такие свершения, а я о дурном. Видно, привык за Смуту эту проклятущую, что нет добра без худа. А надо по-иному. — Улыбка его становилась все более и более светлой. — Нет худа без добра. Тем и живем.

— Все верно, князь. Бери людей своих. Езжай к Смоленску. С богом.

— С богом, Игорь Васильевич.

— Ты только смолян раньше времени из крепости не вытаскивай. Пусть посидят до вечера.

Тот кивнул, а я продолжил наставление.

— Во-первых, ляхи чертовы что-то затеять могут.

— Это да. С них станется. — Он оскалился злобно. Казалось после разговора тревога, мучавшая моего воеводу, поубавилась. Помог я ему словом и наставлением.

— Во-вторых. Сидят они там давно. Едят абы что. Болезни может какие есть в городе. Обоз подойдет. Мы вначале в город пошлем лекарей Войского и малый отряд наших людей. А как поймем, что там и как, тогда уже и входить будем.

— Толково. — Он насупился. — Только… Насиделись они, противиться будут.

— Для их же блага стараемся. К ночи уже все будет понятно. Одну ночь поспят еще в крепости. Война — то не закончилась. Ляхи же стоять еще под Смоленском будут. Не пойдут же они ночью. Договор был, что лагерем постоят еще и утром уйдут.

Трубецкой кивнул, поклонился, перекрестился.

— С богом.

Я кивнул ему в ответ. Князь взлетел в седло и двинулся в расположение своих сил.

Выдохнул, посмотрел на своих телохранителей.

— Трубецкой так-то дело говорит, господарь. — Хмыкнул Богдан, вздохнул. — Бояре нас с собой никогда не ровняли да и ровнять не будут.

Пантелей кивнул. Он хоть и не был в прошлом вольным казаком, а был человеком на государевой службе, дворянином однодворцем, но тоже понимал все. То, что Тренко и многие сотники и полковники вчера не были для московской элиты хоть как-то значимыми людьми, фактор важный. Признать их равными себе, а то и более высокими по статусу, будет не просто.

Этакий табель о рангах поможет в решении проблем. Разделение военной и государственной службы с приравниванием чинов одной к другой. Оставление за боярами их титулов — графья, князья и т. д. Что это дает? Номинально особо ничего давать не должно. Но сейчас отказаться от этого нельзя. Смута разгорится с новой силой. И получится, с чем боролись на то и напоролись. А вот по итогам Смуты заложить людям на Земском Соборе в головы фактор того, что местничество себя изжило, и нужно по итогам военных действий раздать участникам то что положено, это может сработать.

В зависимости от того, что делал, как Смуте противостоял, так и получит человек. Так в табель его и вписать. А земля и ее управление. Нужно сделать четкое распределение. Чтобы не получалось так, что дворянин с малого надела на десять лет ушел служить, вернулся, а у него жена померла, дети черт знает где, крестьяне с земли от отсутствия управления разбежались. Кто в разбойники, кто в город, кто к монастырю и другому барину. Так-то ротация кадров дело неплохое. Но дворянин жизнью рисковал, а тут пришел, дом покосился и быльем все поросло. Вместо поля лес стоит и нет никого.

Государство такое должно пресекать на корню.

И идеи некоторые у меня были. Государственная армия с полками нового строя. Несколько округов и конкретных точек сбора. Управление на местах не военной администрацией, а гражданской, которую только в крайнем случае можно поднять, как ополчение. Если скажем татары идут огромной ордой. Централизация в городах, укрепление сел, что позволит снизить управленческие риски, и даст возможность открыть школы, и постепенно заполнять территорию Руси лекарями.

Я вздохнул. Дел огромное количество. Провел рукой по лицу. Не большой я специалист в управлении государством. Малые операции, управление небольшими группами, взаимодействие с людьми, агентурная сеть. Ладно, еще рукопашная, стрельба и на коне могу. А все это царское, ох не мое это. Да, кое-что знаю, понимаю, стержень есть, но большой страной управлять — это не щи варить, тут мозги должны по особому работать.

Но князья древности как-то справлялись! Ведь так? Без огромного опыта жизни за плечами, как у меня. Без исторически прогрессивных познаний, опять же как у меня. Без высшего образования, хоть и весьма своеобразного, но пожалуй лучшего на текущий момент семнадцатого века, на планете. Все же в КГБ многому учили. Вспоминать придется.

Так что, Игорь Васильевич, надо делать. А раз надо, то умру, но сделаю. Как и сказал Трубецкому.

Чтобы в понимании местных, приблизить царство божие на земле. А в моем. Ну, не коммунизм конечно построить. Но общество более развитое, прогрессивное, идущее вперед с широко расправленными плечами и высоко поднятой головой. И самое главное, дать понимание людям русским, что страна их велика и славна предками. И жить стоит так, чтобы потомки искренне гордились свершениями и понимали на кого равняться.

Сменить феодальные пережитки на чувство патриотизма и любовь к стране, земле, Родине.

За этими мыслями я закинул завтрак не очень понимая, что там наготовили мои собратья. Сидели все тихо. Видели, что господарь думает. А судя по моему лицу это было вполне понятно. Затем быстро свернули лагерь, взлетели в седла. Неспешно, выступая по факту авангардом для пехотных соединений, которые постепенно подтягивались вместе с обозом от переправы через Днепр, двинулись к Смоленску.

— Не кручинься, господарь. — Прогудел Пантелей. — Видно будет. Время, оно покажет. Чего богом отмерено, то и случится.

Видимо верил мой богатырь в судьбу и предназначение. Но, если человек на печи сидит и не делает ничего, какая судьба у него? Все же свобода воли у нас есть и свобода мысли. И сами мы выбираем путь, хотя и в рамках того, где оказались. Рамки ставятся ситуацией, можно сказать свыше, а вот выбор всегда за нами. И череда выборов формирует нашу жизнь. И путь, к свету или во мрак.

Остановив свои философские размышления, я улыбнулся богатырю:

— Собрат мой верный, да это я так. Князь верные вещи сказал. Вот думаю. Когда ждать удара.

— К Земскому Собору. — Прогудел Пантелей не думая, и я удивился его решимости. В очередной раз он поражал меня глубиной своего мировосприятия. Казалось бы огромный, неповоротливый, на лицо даже глуповатый. А внутри целый огромный мир. Он и ловким мог быть, этот человек, и вещи вполне мудрые говорил порой. И, узнавая его все больше и больше, я все отчетливее понимал, эти изречения не случайны.

— Почему так думаешь?

Он вздохнул, смотрел вперед на дорогу.

— Да я же по сторонам смотрю. Слушаю всех. То, что молчу много, так это… — Он запыхтел, крякнул. — А чего лишними словами ворон пугать.

— Так почему, Пантелей?

— Мыслю так. Ляха мы побили, он уйдет. Мы на север двинем. Там беда новая. Ее порешаем, бог даст. Верю, что порешаем. — Из уст его эта уверенность показалась мне незыблемой. — А дальше, дальше — то Смута кончится. Время Земского Собора. Вот тут и перекресток дорог и путей всех. — Он повернул голову. — Но ты, господарь, не волнуйся об этом. Мы тебя прикроем. Защитим. Надо, есть будем перед тобой и пить. Надо первыми станем под пули. Верно, Богдан? Абдулла?

— Здоровяк дело говорит, господарь. — Казак был тоже немало удивлен глубокому пониманию ситуации со стороны сотоварища.

— Жизнь за царя. — Ухмыльнулся татарин.

— Спасибо, собратья. — На душе как-то стало ощутимо теплее. Я, конечно, страха как такового не испытывал. Размышлял. Но то, что сказал Пантелей и поддержали эти двое, говорило о многом — Спасибо.

— Князь много думать. Князь много говорить. — Усмехнулся Абдулла. — Князь прав. Может быть. А может быть это шайтан его голосом говорить.

— Ты это к чему?

— Когда шайтан хочет человека подчинить… — Начал медленно, подбирая слова, говорить мой татарин. — Он ему в голову много мыслей дает. Разных. Запутывает. Заворачивает. А потом, когда человек уже и не понимает, где его мысли, а где шайтана… Сам понимаешь, господарь. Шайтан его языком легче пользоваться будет.

Я хмыкнул. Логика какая-то в этом, вероятно, была. Что мол много мыслей, много печалей, но передал ее мой татарин весьма сложно.

— Князь, человек Смуты. — Проговорил Богдан тихо. — Как и все мы. Только, мы молоды, а он уже стар. Для него после Смуты жизнь не видна. А у нас… — Он улыбнулся. — У нас еще впереди много всего. Так?

— Воистину. — Прогудел Пантелей. — Только это у тебя. Мне — то скоро тоже… Сорок. Да и Абдулла. Дочка — то взрослая.

— Годы наши, кони наши. — Задумчиво произнес татарин.

Мы поговорили еще немного о том, что думали мои телохранители о ситуации. В целом получалось, что все они видят и уверены, что Земский Собор встанет чуть ли не единогласно за меня, как за царя. Даже те, кто меня боится, а таких немало, скажут «за». А вот что будет потом уже сложнее. Потом они не думали и не мыслили. Потом надеялись на меня, как всегда и было с момента нашего знакомства. Каждому из них я лихо переменил жизнь, но показал такие перспективы, что они и думать и мечтать раньше не могли. Поэтому каждый из троицы верен был безмерно. После разговора уверенность в том, что скажи я идти на вражеский строй, отдай любой безумный приказ, они бы выполнили не думая. Ну как… Может быть высказали свое мнение, если бы время было. А если нет, то сделали бы.

Доверяли они мне… Как ни странно признавать, пожалуй как господу богу.

За этими разговорами путь прошел почти незаметно. Несколько вестовых приносились от Трубецкого и от дальних дозоров.

Основной расклад под Смоленском был таков.

Наши силы авангарда вышли к городу чуть до полудня. Как и рассчитывалось. Осада была полностью снята. Пушки под прикрытием основных сил переносились в самые западные лагеря. Сапега так и занимал свой лагерь, как и раньше. Казаки тоже сместились к нему. А на правом берегу стоял Дорогостайский, и примкнувшие к коалиции маршалок-канцлер, люди короля. Туда же отошли и встали отдельным лагерем наемники и люди Яна Сапеги.

Видимо сделано это было, чтобы усилить заречную часть воинства.

Князь Трубецкой подошел к городу. Занял место бывшего лагеря запорожских казаков и всю восточную часть осадных валов. Закрепился там. Поднял свои стяги и ждал. Как я и требовал, никаких послов под стены города пока не посылалось. Не стоило тревожить людей смоленских раньше времени.

Солнце клонилось к закату, и мы основной силой конницы, наконец-то вышли по смоленской дороге на простор перед городом.

* * *

Топовая на АТ серия про Афганистан! Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой снова молод он меняет ход истории и предотвращает развал Советского Союза. Но никто не говорил, что будет просто.

Действуют скидки: https://author.today/work/358750