Казаки смотрели исподлобья.

Видно было, что страха и злобы звериной было в них много. Очень много. Потерялись они в жизни этой. Выбраться хотели из той пропасти, куда летели, выжить, уйти. Или… Нового псаря над собой увидеть желали, чтобы кормил с руки, а они бы творили привычное им. То, что на подкорку запало.

Сложно будет с такими. Они вроде бы и люди близкие нам, но уж больно жизнь их помотала.

Смотрел на них и понимал что это представители армии не воинов, но разбойников, татей и головорезов. Даже те, кто не хотел такими становиться, под давлением массы сломался. И кто такими управлять — то сможет? Сущий дьявол.

Ну поглядим.

— Что молчите — то? Раз пришли, говорите! — Я повысил голос.

Сидел, смотрел на них пристально, а они замерли, смотрели на меня и на тех, кто за спиной моей замер. Чувствовалось, что особенно Пантелею эти люди ох как не любы. Да и Богдан с Абдуллой не испытывают к ним никаких положительных эмоций. Это же на подсознании ощущается. Свой — чужой. А мои люди моими чаяниями вбили себе в голову за что сражаются. А уж телохранители так точно понимали и знали. Стоят они за меня, за землю русскую, за веру православную, за людей, за народ, за столицу, за мир и много чего еще «за». А вот эти что пришли, они… они против многого из перечисленного.

И чего общего у нас?

Напряжение росло. Внезапно один из пришедших шагнул вперед, поклонился в пояс.

— Ты прости нас, воевода моска… московский. Не признали мы тебя. Больно молодо выглядишь. Думали… Мыслили, шо ты в возрасте преклонном раз так мудро воюешь. А видим теперь, что богом отмечен, мудростию его. — Распрямился, перекрестился. — Ты прости нас. Мы… Мы казаки запорожского воинства. Мы словам умным не обучены. Мы по-простому говорити умеючи.

Речь его была вполне русской. Кое-какие словечки выдавали конечно черкасский говор, но не настолько, чтобы кардинально изменить смысл. Все же, блуждая по городам и весям, общаясь с разным населением, приходилось им адаптироваться и впитывать великорусскую речь. Да и справедливости ради, не так чтобы сильно она видимо отличалась. Это на западе за Карпатами, да и за Днепром и в Польше — там да, другое.

— Зла не держу за такое. С простыми людьми по-простому говорить привык. — Изучал их, смотрел пристально, прикидывал как мне их использовать.

— Мы от гетмана войска запорожского. Каленик Андриевич тебе челом бьет. Говорит, что ляхи предали нас. Говорит, что за ляха стоять не желает больше. К тебе прибиться желаем. Всей сечью.

Врал и не краснел. Я, смотря на него понимал, что речь идет о каком-то крупном отряде. Но уж точно не о всей сечи. Но, раз говорят так, это мне и на руку.

— Всей сечью значит. — Протянул медленно. — И сколько же сечь под Смоленск людей послала? Ляхам служить?

— Так то… — Замялся говорящий — Так то же не сечь послала. Казаки сами пришли. Курени же они как… Коли где что, так и поднимаются.

Вперед выступил второй, в темно-синем расшитом кафтане. Самый молодой из всех. И по глазам видно, что горячий и не такой уж дикий, как прочие. Было в нем что-то еще человеческое. Оставалось.

— Воевода московский, господарь. Не ввергни нас в смертушку. Не покинь, заступник веры православной. — Он поклонился в пояс. — Батька мой говорит мудро, он старый казак, а я по — простому скажу. Мало нас. Ляхи нас побили и ушли мы. Откололися от их войска. Не любо нам с ляхами боле. К тебе хотим придти. А числом нас тыщи три будет. Может боле. Казачки — то разбежались. А как… Как отошли от лагеря, сейчас соберутся силою. Гетмана мы выбрали. — Он уставился на меня, грудь выпятил. А рядом видимо отец стоял, зубы оскалил, поглядывал на чадо свое недовольно. Видно было, что похожи они. Отец и сын. Лет двадцать где-то разницы.

— И кто у вас главный?

— Гетман войска запорожского Каленик Андриевич. — Отчеканил старший.

В коридоре послышались шаги, охрана пропустила Заруцкого и Трубецкого. Друг на друга они смотрели совершенно не по-доброму, но когда увидели этих пятерых, то сразу взаимная нелюбовь у них закончилась.

— Здравствуй, брат казак… — Процедил сквозь зубы старший. Тот, что первым заговорил со мной. — Здравствуй, Иван Мартынович.

Сын его отступил на шаг. Все остальные тоже чуть попятились.

— И тебе здравствуй, Семен Кошка. Давно не виделись. — Судя по лицу Заруцкого, он с удовольствием не видел бы этих людей еще какое-то время. А может быть и всю свою жизнь.

Трубецкой тем временем обогнул замерших у входа казаков, прошел ко мне, поклонился.

— Здравствуй господарь, по зову твоему прибыл

— Садись. Вот гонцы, послы от… — Я усмехнулся. — Пока даже не очень пойму от кого.

— Что-то… — Князь глянул на пришедших презрительно, понизил голос. — Что-то они больше на татей похожи. Ты, господарь, прости мне слова мои. Я в лагере — то Тушинском всякого повидал. Но эти прямо… — Он кашлянул. — Люд не добрый.

— Вижу, князь, вижу. Но послы. Поговорим. — Показал ему за стол по правую руку от себя. Перевел взгляд на Заруцкого. — Иван Мартынович, ты проходи. Раз знакомцы твои, то и слово твое важно. Садись.

Мой полковник, недобро зыркнув напоследок на этих гостей, быстро прошел к столу. Поклонился.

— Это казаки, запорожцы, господарь. — Проговорил холодно. Чувствовалась могучая неприязнь к этим персонажам в его голосе. — Знакомцы мои. Я когда из-под Смоленска уходил, много… — Лицо его исказила совершенно дикая гримаса. — Много добрых слов от них услышал. Казаки… Толковые. Воевать умеют, но… — Глаза его блеснули. — Еще и грабить, жечь, бить холопов мастаки.

Я понимал к чему он клонит. Знал Иван Мартынович что не люблю я тех, кто людей русских грабит и бьет. Будь то мои воины или простые крестьяне. Если русского человека побил, закон нарушил, ограбил или чего еще нехорошего сотворил, в глазах моих ты враг. Но с иной стороны казаки самого Заруцкого, да и он сам, много такого же делали. Война. Все мы не святые здесь собрались. У всех за плечами кровь и боль.

— Война. — Процедил Семен Кошка. Попытался сделать более уважительное лицо, вновь поклонился. — Воевода… — Видимо вспомнил, как мои люди ко мне обращаются. — Господарь московский. Да, врать не буду, не тебе. Ты и так знаешь все. Мы не ангелы. Грешники мы, ей богу, грешники. — Перекрестился, и стоящие за его спиной тоже перекрестились. Продолжил. — Жить — то и жрать… Всем охота. И дворянину, и казаку, и волку, и псу. Мы… Мы признаем все. Но… Но послы мы и со словом к тебе от гетмана. Каленик Андриевич просит к тебе прибиться. Всем войском. Ляхи нам… — Он ладонью по горлу себя саданул. — Вот здесь нам эти ляхи все. Со своей спесивостью.

— Господарь. — Тихо проговорил Заруцкий. Но в небольшом помещении все равно слышно было все это. — Тати они, что есть тати. Но… — Перевел взгляд на говорившего, потом опять на меня. — Но их там мыслю тысячи три, а то и пять. Это конечно не твои лучшие полки и не мои ребята. Но… Тех людей, что под Можайском собрали наспех, побить могут. Думаю могут. — Он вздохнул. — Ты знаешь, я этих… — Видно было, что сдержался с трудом чтобы не выругаться. — Этих запорожцев на дух не переношу, но говорю как есть.

— Где силы ваши, и сколько вас? Три, говоришь, тысячи? — Я сам уставился на посла.

— Мы, как король — то исчез… Мы на юг откатились. Гетманом стал Каленик Андриевич. Избрали его среди тех, кто ушел. Нас три тысячи. Да. Долгомостье заняли и станы Максимов, Иванов, Молохов. Рассеялись пока. Но основные силы у Долгомостья стоят. Дорогу держат. Мы оттуда через Ельню и к тебе.

Долгомостье. Ох и натерпелся же народ тамошний. Благо я просил их по лесам разойтись, попрятаться. Надеюсь так и случилось. Судя по рожам этих граждан, ничего хорошего местное население от них не получит. Только поборы и побои.

— И чего гетман твой хочет от меня, а? Семен Кошка?

— Служить тебе верою и правдою. Ты же защитник веры православной.

— Вы уже ляхам верой и правдой послужили так, что… — Я криво усмехнулся. — Что они и короля лишились и Смоленск взять никак не могут.

Посол голову опустил.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Я тут со своими поговорю, подумаю. А вас накормят и разместят. — Махнул рукой, подзывая одного из вестовых, что постоянно дежурили в тереме воеводы при мне и Тренко. — Сопроводи казаков, выдели им избушку какую и распорядись, чтобы покормили.

— Спасибо господарь. — Казаки кланяться начали. — Отступать.

— Только не вздумайте творить чего. Охрану к вам приставлю, больше для вашей же безопасности. А то у нас тут народ злой. Если каким смолянам на глаза попадетесь, могут и головы лишить.

В глазах их я увидел понимание. Признавали люди, что творили всякое недоброе.

Казаки вышли с сопровождением, а я перевел взгляд с Трубецкого на Заруцкого и обратно.

— Ну что скажете?

Казак молчал, давал видимо возможность высказаться князю. Понимал, что тот выше его по иерархии. Даже в войске при Лжедмитрии, судя по всему, князь сидел выше и ближе к воровскому царику.

— Казаки… Казаки люди переметные. Особенно запорожцы. Сегодня с нами, завтра с ляхами. — Он не очень добро смотрел на своего бывшего коллегу по Тушинскому лагерю. — Я Ивана Мартыновича знаю давно. В его людях уверен, насколько можно быть уверенным в казаках. Вижу, господарь, что с тобой тоже казаков с юга много. Чершенский бывший же атаман, а теперь твой полковник и воевода. Воюет справно. Со мной Филат Межаков. Ранен был в бою. Как герой сражался сам и люди его стояли насмерть. Крепко стояли. И сын его, вижу вон за спиной твоей. — Улыбнулся криво. — Но то люди проверенные. А это кто? Это же голытьба, господарь. Они же тут всю землю разоряли. Признают же. Как таким довериться? Ночью порежут, разбой учинят. Три тысячи!

Повисла тишина.

— Иван Мартынович? Ты что скажешь?

— Прав князь, ой прав, господарь, только… Только казак же злой не от сути своей. Хотя… Ты же знаешь, я этих запорожцев. — Он кулак сжал… — Ух… Ух как терпеть не могу. Но и они тоже. Люди православные и… Да чего уж там, заблудшие. Именно таких как они мои парни и подговаривали. И порох рвать и раздор чинить. Те, кто ушел от ляха, они самые разбойные, самые дикие, но от этого и толк какой-то выйти может.

— Да какой толк, Иван Мартынович. Перебить их всех, да и дело с концом! Видано ли! Ляхов десять тысяч! Десять! Прокопий Петрович перебил. И это только бойцов, а еще там слуг — то сколько было! Считай все пятнадцать мы там на поле оставили, в землю зарыли. А тут три. Три! Голытьбы какой-то!

Трубецкой явно не выдержал. Разозлился, разошелся, дышал тяжело. Казак смотрел на него волком, но чувствовалось, что уважает мнение Трубецкого, хоть и не согласен с ним.

— Есть у меня мысль одна. — Я почесал затылок. — Мысль сложная, но играющая в долгую. А что если, Иван Мартынович, нам тебя сделать гетманом войска Запорожского?

Казак воззрился на меня, закашлялся.

Глаза князя тоже полезли на лоб.

— Давай мы этому Семену Кошке и его гетману срок дадим, пока с ляхами разберемся, а потом уже и поговорим. Толково. А пока подумаем. Тут дело какое. — Я вздохнул, пояснил этим двоим. — Три тысячи разбойников-казаков оставлять на Смоленщине нельзя. Перебить их, можно. Тут я с тобой, Дмитрий Тимофеевич, полностью согласен. Но, это время и силы. А у нас на севере черт-те что творится. — Перевел дыхание, они оба слушали, молчали, хмурились. Лица все больше задумчивыми становились. — А тут три тысячи, да люди Заруцкого, да еще кого соберем по дороге, да усилим, это же тысяч шесть, а то и больше. В Речи Посполитой рокош начинается. Бунты, восстания. Короля — то нет. А Запорожье оно что? Оно в стороне стоять будет? Нет. Не будет. А что если нам Запорожье в нужную сторону направить? А еще… — Я уставился на казака. — Ты же наше соглашение помнишь. И если ты гетманом войска Запорожского станешь, да женишься правильно, то и возможностей у тебя побольше станет. Понимаешь?

Заруцкий молчал, краснел, бледнел. Чувствовалось, что думает он. Изрядно думает, что да как сделать лучше.

— Ты прости, Иван Мартынович, что о делах твоих сердечных я при других людях. Но, это же политика. А князь он в этом толк знает. В политике.

— Я все… Я все, господарь, понимаю. Но… Это же тебе, зачем? Это же… Доверие — то мне… Какое. — Казак явно был выбит из колеи.

— Доверие. Ты с этими людьми работать умеешь. Талант у тебя, как у казака, с такими людьми работать. Собирать их и управлять. — Я пожал плечами. — Кого я еще отправлю с таким делом.

— Господь всемогущий… Игорь Васильевич. Ты… — Подал голос Трубецкой. — Ты уже и наперед думаешь, а я тут со своими советами…

— Ты все верно говоришь, Дмитрий Тимофеевич. Без советов жизнь невозможна. Всего знать нельзя. — Перевел взгляд на него, улыбнулся доброжелательно. — Вы поймите, полковники мои верные. Нам нужно время мира и спокойствия на Руси. А чтобы его достичь, все окрест должно само с собой воевать, громить само себя. Ляхи хитро Смуту нашу поддержали. Хотели под нее у нас Смоленск забрать. Не вышло.

— Твоими чаяниями.

Я только кивнул в ответ.

— В общем. Идея такая. Мы из смоленщины убираем всех этих казаков-разбойников. Что уже само по себе хорошо. Мы пытаемся поставить Заруцкого гетманом войска Запарожского, пока у них будет полный кавардак с рокошем, выборами короля и прочими делами. На мой взгляд план рабочий. Риск только большой.

— Риск… — Процедил Заруцкий. — И с этими псами говорить, под себя их гнуть. Ох… Тяжело.

— Но зато какие перспективы, Иван Мартынович. — Улыбнулся я ему.

— Перспективы… — Процедил он. Помолчал. Вскочил резко так, что аж мои телохранители занервничали. — А давай! — Выпалил громко. — А чем черт не шутит, только… Только, господарь. С делами женитьбы… Благослови и до всего этого дай повидаться с ней. И согласен я. На все согласен. Хоть в Запорожье, хоть в само Пекло!

— Хорошо. Иван Мартынович. Хорошо. — Я усмехнулся. — Как с казаками поговорим, дам тебе отпуск, до Москвы свадьбу сыграть.

Трубецкой смотрел на нас и не очень понимал о чем речь. Но видел я по глазам, что начинает князь догадываться и улыбка легкая коснулась его губ.

Разошлись мы. Вечером в баню и спать.

А поутру казаков вновь пригласил. Поговорили более предметно.

На прямой вопрос чего нужно православным от меня, изложили кланяясь, что готовы служить. Что гетман их. атаман Каленик Андриевич, отвел часть сил из лагеря под Смоленском, потому что больше веры шляхте нет. Денег не платят, еды не дают, а сами жрут в три горла. Пороха не дали, а на штурм послать готовы.

Требуют работать, а сами по лагерям сидят.

Разговор был достаточно бестолковый, потому что послы не могли точно сказать сколько у них людей. Три тысячи, это некий костяк, но судя по их словам, получалось что разбросан он по всем станам юго-запада смоленщины. А под Долгомостьем дай бог если пять сотен стоит.

Участвовал ли кто из них в грабежах?

Глаза широкие, словно блюдца раскрывали, мычали что-то. Крестились. Молили о прощении.

После предметного разговора приказал снарядить их и отправить обратно. Все же послы, но веры у меня им не было никакой. Какая часть от ляхов откололись, пока не ясно. Судя по всему, наименее толковые и наиболее дикие.

Но люди и плану моему, озвученному Ивану Мартыновичу, вполне могущие помочь.

Что было понятно и неприятно, так то, что юго — запад смоленщины занят ими, и с этим надо что-то делать. Мирное население долго не протянет, кормя свалившуюся им на голову казацкую массу. Быстро решить дело под Смоленском и говорить с их гетманом. Ну и решение принимать, отправлять с ними Заруцкого или нет.

Отправил я их подобру — поздорову.

Сказал, чтобы через три дня собирались и к Смоленску шли. Там говорить будем. И троих верных, по мнению Ивана Мартыновича людей, послал вместе с этими послами. А сам казак ходил задумчивый, но казалось помолодел лет на пять, а то и десять. Видно, о зазнобе своей мыслил.