После военного совета я оставил Трубецкого на пару слов.

За окном припекало летнее солнце, размаривало и эдаким образом принуждало к отдыху. Войско мое позволило себе несколько дней восстанавливаться после марша. Но, конечно же никто не забывал о дозорной службе. К тому же французы Пьера Делавиля и рязанцы большей частью своей, сейчас зачищали добрую часть Смоленщины, постепенно выдавливая из нее шляхту и распоясавшихся казаков. А то и попросту голытьбу.

Это движение, что и понятно, вызывало исключительно положительный отклик от местного населения.

Партизанившие до этого люди Ивана Зубова, верные ему лично и подчиняющиеся больше по наитию, благодарили за помощь и вливались в ряд войска. Было их немного, но служили они верой и правдой. Показывали короткие пути, обводили топкие и непролазные места. Работали не жалея себя.

Все же за их малую Родину сейчас шел бой.

Ну а основные силы готовились к рывку и решительному удару. Правда был шанс на то, что удар совершать и не нужно будет. Вчерашние противники вполне могли стать нейтральными, занятыми своими внутренними дрязгами, шляхтичами. И, в какой-то мере, даже возможно союзниками. Все зависело от того, как дела пойдут у них. А я очень надеялся, что пойдут они плохо для Речи Посполитой и хорошо для Сапег.

Трубецкой сидел угрюмый, смотрел в стол. Я дождался пока все, кроме моих телохранителей, вышли.

— Ну что, Дмитрий Тимофеевич, ты не весел?

Он тяжело вздохнул, взглянул на меня.

— Господарь. — Начал тихо. — Я вот все смотрю, думаю, мыслю… И чем дальше, тем страшнее становится.

— Отчего? — Бровь моя поползла вверх.

— Ляхи тебя колдуном зовут и… Ты прости, господарь, но есть в этом какая-то сомнительная… — Он замолк, слово подобрать не смог.

— Истина? — Я пожал плечами. — Господь дает. Видимо господу нужно, чтобы Россия воссияла и двинулась в царство божие.

— Хорошо бы так. Но я все это не потому, что не верю тебе… Не приведи бог… — Он креститься начал видимо осознав, что уж больно много своей одной фразой выдал. — Я это все к чему…

— Ты не криви душой, говори как есть, полковник мой и воевода. Мы с тобой давно идем рука об руку. Цели у нас общие, вроде как.

— Тут вот и основная беда мне видится, господарь. — Он тяжело вздохнул. — Казаков ты привечаешь, дворян за один стол с боярами сажаешь, а это… Это не всем любо. Мне то, да! — Он даже голос повысил, заговорил быстро, давая понять, что в число обозначенных лиц он конечно не входит, но опасается, это да. — Тут дело какое. Пока Смута, пока ляхи и шведы наседают, ты… Ты спаситель наш. Человек невероятный. Но… но боюсь я, что не так оно будет.

— Отчего так думаешь?

В целом я тоже понимал, что как только Земский Собор меня выберет, сразу начнутся вопросы разные. Дележка власти, привилегий, формирование новых «кремлевских башен». И грызться они будут, как это свойственно человеческой натуре, крепко. Сейчас всех их держит в узде только два фактора. Первый — мой сложившийся авторитет. И это очень важно, я его формировал, говоря каждому бойцу зачем и почему мы все жертвуем собой и делаем что-то. Рядовые воины вряд ли даже помыслят о чем-то недобром по отношению ко мне. А вот бояре, полковники, новая элита, эти могут.

Так что Трубецкой толково говорит все.

— Думаю… — Дмитрий Тимофеевич тоже не торопился говорить, слова подбирал, задумчив был. — Думаю, потому что не угодить всем. Дворянство хочет, чтобы люди при земле всегда были и при мужиках. Как служить, если с земли кормиться никак нельзя? Как воевать? Как защищать границы? Деньги откуда на снаряжение? Ты волею своей все людям выдал, но это пока. Это они ценят и помнят, но пока. — Он вздохнул. — А что через год, два, три будет?

— Изменения будут. — Пристально уставился на него. — Так, как до Смуты было, никогда не будет больше.

— А как конфликты решать? Дворянам земля нужна, а казакам свобода. Разные мы. Тут еще бояре. — Он криво улыбнулся. — Я тоже один… Один из этих, бояр родовитых, никуда не денешься. И часть моя и есть, рода моего не пятнаю. И тоже мы все свое хотим. И землю хотим и привилегии.

— Ты это все к чему, собрат мой?

Я все пытался понять, отчего он говорит про все эти вещи именно сейчас. Почувствовал, что победа над Речью Посполитой вот вот назреет и понял, нужно меня предостеречь. Или направить мысли в определенное русло.

У меня был кое какой план на этот счет. Он вряд ли понравится всем, но некий смысл и толк в нем будет.

Самое важное, что Смута показала, местнические книги ничего не стоят. В реальной, известной мне истории, их смог уничтожить только второй Романов, Алексей Михайлович. И то ближе к концу своей жизни. А сама система еще просуществовала в умах долгие годы. А мне надо сейчас, на горячую руку. Причем не так важно, что лишаю я многих привилегий и от родовой памяти требую отказаться. От заслуг. Нет. Предки наши не идиоты были когда ее придумывали. Уважение древним родам, дело в целом — то толковое. Но, но! Без социальных лифтов все государственное управление развалится очень быстро. Не устоит оно под напором активно развивающегося запада. А мне надо, чтобы мы развивались даже быстрее. И есть к этому некоторые перспективы, весьма недвусмысленные.

Так почему система местничества минус?

Все просто, почти каждый род знатный запятнал себя во время Смуты, а значит варианта два — либо этот фактор вообще не учитывать. Как примерно и было в семнадцатом веке на Руси. Либо провести реформы. И это мой вариант.

— Дмитрий Тимофеевич. — Я смотрел на него, молчащего и смотрящего в стол задумчиво. — Так ты к чему это все?

Он засопел. Чувствовалось, что сам не рад тому, что остался и что говорит со мной один на один. Вздохнул раз, второй, и выдал наконец:

— Я, господарь это все к тому, что выбирать стороны придется. Союзников выбирать. И мы — то при тебе все, как один, верные. Ну… Ну я так мыслю, что все как один, не подозреваю никого. Только помимо нас же еще люди есть. И выходит так, что за землю, за привилегии стоять крепко будут. Те же монастыри, крестьяне, холопы. — Он явно сбился опять с мысли, чуть помолчал и выдал. — Земля — то кому будет, спросить хочу. Земля и люди на ней?

Ага, вот ты и подвел.

— Земли у нас много. И не только у Москвы она. Есть та, что как раз под казаками. У Дона и Воронежа. На черте Белгородской.

Трубецкой замотал головой.

— Ох, господарь… Тебе виднее, но там же каждые год, два татарва идет. Сколько бед, сколько мучений. Столько смертей. Натерпелся люд. Не пойдут туда просто так.

— Понимаю. Но и взять всех людей и просто так посадить на землю. Где родился, там и сгодился, тоже дело не верное. — Я наконец-то выдал идею о том, что крепостного права хочу избежать в его самом тяжком и губительном для развития страны проявлении. Руку поднял, увидел, что Трубецкой свои аргументы готовит. — Ты послушай, князь. Знаю я, что беда большая. Знаю, что многие служилые люди на Дон как раз и бегут от обнищания. А в чем оно? Так тоже понимаю. Земля есть, а людей нет. Служилый повинность перед царством несет, перед Русью. Защищает ее, Родину свою. А домой возвращается, и что?

В глазах Дмитрия Тимофеевича увидел я тот же вопрос.

— Люди на монастырскую землю ушли или еще куда. К боярину или в факторию, или на Дон сбежали. Так?

— Ну да, так. Поэтому то…

— Поэтому всех их простой дворянин хочет прикрепить к земле. Так?

— Так.

— А что от этого мужик простой получит? Что он делать будет? Разве хорошо работать, если света белого не увидит? Если над ним стоит помещик?

— Так… То удел его такой. Мы служим тебе, господарь. — Он кашлянул, поправился. — Люди служилые царю служат, а холопы да крестьяне, они нам. Так испокон веку было.

— Так, да не так. Вот смотри. — Я буравил его взглядом. На следующий год под Тулой будут нужны тысячи людей. Зачем? Мануфактуры там будут. Кузни, плавильни. Доспехи делать будем, оружие. Туда люди нужны.

— Так… Так как раз же проще обязать. Воля, это она у ляхов вон. И до чего довела?

— Да нет там воли никакой. — Я усмехнулся. У шляхты что-то есть чудное, мне не ясно. Да и тебе думаю, тоже. А простой люд как живет? Да так же, как у нас примерно. Только магдебургское право есть. Самоуправление городам некоторым дано, наравне с иными землевладельцами. У нас такого нет.

— Ввести хочешь? — Лицо Трубецкого вытянулось.

— Нет. Не приживется у нас. У нас воеводы ставятся городом управлять. Так оно и будет. У нас страна большая. Сам видишь дороги какие. Мы по ним ходим и ходим. Связность надо повысить, это да. И систему сделать, чтобы центр со всеми концами державы связан был. Крестьян закрепощать нельзя. Это ни к чему хорошему не приведет. Нужно повысить производство хлеба и… И не только хлеба.

— Легко сказать… Повысить. Человек же… — Трубецкой плечами пожал. — Человек же как это сделает? Холоп и крестьянин, он работает сколько силы есть. Помрет же.

— Нет. — Я усмехнулся. — Чем крестьяне жнут?

— Так это… — Князь смутился. — Серпом ведь. Я правда больше по воинской части, господарь, но вроде серпом.

— А отчего не косой? Мы вот тут по смоленщине шли и от Можайска до Вязьмы. Нигде кос нет. Нужно внедрять.

— Косы? — Дмитрий Тимофеевич насторожился.

— Косы. Трехполье. Люди в мануфактурах нужны. А страну защищать, да, дворяне, люди служилые должны. Им для этого оклад должен быть начислен. Мы с Григорием в Москве еще считали все это. Земля, это хорошо и ее у нас прорва. А вот людей мало. Люди основной ресурс, самый ценный. Кто что делать будет? Люди. И там, где людей заменить можно и взять на мануфактуры, всем этим и займемся. Вначале экспериментально, чтобы видели все, работает он. А потом в массы. Села укрупнять. Над ними служилых людей ставить. Чтобы в округе все знали, кто тут закон вершит. При каждом селе храм, при нем школа церковная, чтобы дети грамоте учились.

— Все? — Глаза Трубецкого на лоб полезли.

— Читать и писать хотя бы. Все. — Улыбнулся я. — Считать надо все. И за год не сделаешь такого. А за десять, можно что-то уже успеть. А за двадцать, если враги опять не полезут, жизнь изменить можно кардинально. К лучшему. А чтобы не полезли, в первую очередь надо войско на новый лад реорганизовать. Ты же видишь, как рейтары сражаются. Видишь, на что пехота способна. Оказывается, она лучше конницы в поле стоит. Только вот медленная. А расстояния у нас большие.

Смотрели мы друг на друга и Трубецкой после короткой паузы произнес.

— Вижу… Вижу мысли твои не только о Земской Соборе, господарь.

— Войско меня на трон посадит. — Я пожал плечами. — Не хотел этого, все войско свидетели тому. Все, кто с Воронежа со мной шел. Но выходит, что мне садиться на трон. А раз так, то изменения будут. Назрели они. Самое лучшее возьмем у врагов заграничных. И от нашего самое лучшее оставим. Веру православную. Силу духа русского. Смута показала что изменения нужны. Нужны земли юга и выходы к морям. А раз так. И внутри дел много, и с войском для того, чтобы врагам противостоять тоже масса всего.

Вновь повисла тишина.

— Вот смотрю я на тебя, Игорь Васильевич. И каждый раз… Каждый раз диву даюсь. Там, когда познакомились только. Когда ты у нас… — Он кашлянул хрипло. — Когда ты этого вора у нас выкрал. Я все думал. Как? Кто? Не верил. Да и потом. — Вздохнул. — Я единственное. Боюсь я. Что люди некоторые изменения твои воспримут плохо. Не как должное, а как навязанное. Не от бога, а от… От…

— От человека. — Перебил его я и добавил. — То на Земском Соборе решится все, князь Трубецкой.

Повисла тишина. Дмитрий Тимофеевич спустя минуту поднялся, поклонился.

— Нужен я тебе еще или к войску пойду, господарь?

— Иди. Поговорили, теперь знаешь ты что не просто о победе думаю я, а о том, как так сделать, чтобы воевать с нами и не посмел больше никто. И внутри, в России самой, и снаружи враг не явился.

— Дай бог. Дай бог… И храни он тебя, Игорь Васильевич. — Князь перекрестился, поклонился довольно низко, чего особо никогда не делал, и вышел.

А я задумался крепко. Говорил — то Трубецкой толковые дела. Все это, все изменения — отличные дела. И есть у меня план как это все сделать. Только вот люди не идеальны, это да. И делаться все будет далеко не так хорошо, как мне хотелось бы. Никто не отменял коррупцию на местах, выворачивание законов и правды в свою сторону, и использование служебного положения для накопления личного капитала.

Как этого избежать? Жесткий закон должен контролировать все. И люди проверяющие. Сложно оно конечно, и идеально само собой не выйдет. Но действовать надо.

Только вначале Деметриуса, уже третьего по счету, утихомирить и Шведам дать пороха нюхнуть. Ну и там еще с ляхами дела доделать. Это из ближнего. А из дальнего — Турция, Рим, Персия, Сибирь! Дел невпроворот. А жизнь коротка.

Тут я усмехнулся и сам собой как-то задумался о том, что для стабильности на Руси нужна стабильная династия. Здоровая супруга и здоровые дети. Повышение уровня медицины в придачу. Выходит, что седина в бороду, а бес в ребро. Хотя тело — то молодое, ему только волю дай и любовь откликнется в душе.

Задумался я и как-то в никуда уставился. Много мыслей, много дел. Так много, что вроде бы делаю, решаю, разгребаю. Смуту вон почти завершил, точку ей поставил. А сверху все новое и новое, все более и более сложное валится. Дела.

Так жизнь устроена человеческая.

До вечера занимался я делами рутинными. Вестовые из городков смоленщины приходили, отправил письма в лагерь с ранеными на Безымянном поле. В Москву само собой отослал гонца. Переписка с Григорием была очень важна, но на неделю она встала из-за моего отсутствия и вылазки в тыл противника.

Отряд Ивана Зубова отправил к Чершенскому. Чтобы они наладили и улучшили возможности разведки на западном направлении. Нужно знать, планируют ли они отступать или все же упрутся и решат биться. Хотя как? Им по-хорошему переправу через Днепр занять надо. Но там моих людей несколько тысяч постоянно нависают, давят разъездами. С позиций не сбивают, приказа то не было. Но могут в любой миг переправиться.

А сколько ляхи могут снять из-под Смоленска?

Вряд ли больше пяти тысяч. Если сильно ослабить силы осады, то смоляне под руководством Шеина вылазку сделают. Да и по лесам моих людей много, поддержат, ночные вылазки начнут совершать, и вообще все войско развалится. Пока оно у них хоть и ослабленный, но единый кулак. Подели, и чем биться?

Чем больше думал, тем отчетливее понимал, не смогут они достойную силу выдвинуть к Днепру. А без перекрытия переправы им меня не удержать. Прямого боя под Смоленском не выдержит шляхта. В тылу несколько тысяч, злющих как черти, смолян. А я наседать буду с фронта. Вот и весь сказ. Шансов на победу в таком положении очень и очень мало. И помощи ждать им неоткуда. Все здесь быстро решится. Даже если резерв с пушками придет, это не изменит ситуацию.

Ближе к вечеру оторвал меня от дел вестовой. Влетел в приемный покой разгоряченный, усталый, пропыленный. От него разило конским потом так, что вполне могли глаза слезиться.

Поклонился, выпалил.

— Господарь, из-под Ельни я. Привел к тебе послов, запорожцев.

Это было весьма удивительно, не ждал я что казаки так быстро ко мне придут на поклон. Махнул рукой своим телохранителям, расслабленно отдыхающим здесь же. Чтобы мол приосанились, собрались.

— Приглашай, поговорим. И сам-то отдохни, а моим вестовым скажи, чтобы за Заруцким послали и за Трубецким.

Первый знал всех этих казачков, ну или почти всех. А второй, он для противовеса нужен был. Жаль что Ляпуновы погибли. Старик Прокопий Петрович, чего уж там, нравился мне больше и доверия я к нему испытывал тоже побольше. Все же не боярин, хоть и интриган еще тот. Да и то, как он жизнь отдал, говорило что не зря я о нем хорошо думал. Но из всех бояр, что при мне были, Трубецкой казался самым толковым. Умные речи говорил и советы толковые давал. Опасался за Отчизну и за меня, как некое олицетворение ее силы в его глазах.

Через минуту в приемный покой вошли пятеро человек.

Если от моего вестового пахло неприятно, то от этих граждан разило прямо невероятно отвратно. Долго в седлах пробыли они, это уж точно. Да и когда человек долго ходит рука об руку со смертью, привыкает к этому вечному страху, запах его тоже меняется, и это чувствуется.

Видно было, что жизнь потрепала этих людей.

Одежды с виду богаты, но словно с чужого плеча снятые. Многие не в размер. Оружие тоже висит как-то вроде и толково, и правильно, но больше напоказ. Сами осунувшиеся, исхудалые, глаза впалые, злющие. Но злость эта страх смерти прикрывает. Словно псы, которые и пинка боятся и в ногу вцепиться могут.

Внешне они мне чем-то напомнили Ивана Зубова, который почти год партизанил тут на смоленщине. Но по глазам и по поведению прилично они отличались. Они здесь чужаки, не знают куда деться и пристроиться. От голода беснуются, ярятся, с ума сходят. А мой человек сражался с упорством и остервенением. Понимал почему и за что. Бился как раз вот с такими вот разбойничками. А то, что предо мной не просто казаки, а вполне себе лиходеи, головорезы, тати, не оставалось никаких сомнений. Может конкретно эти пятеро не резали и не убивали никого, хотя тоже сомнительно, уж больно рожи бандитские. Но из-за бескормицы, которую обеспечили их лагерю шляхтичи, не особо заботясь о снабжении казаков, приходилось этим людям грабить и убивать мирное население.

Война.

Но они вроде бы послы. А с другой стороны упыри, что есть, то есть. А с третьей. Ивана — то я отослал. Он бы может и мог опознать кого. А без него, без суда и следствия судить всех их как-то…

Вздохнул тяжело, взглядом холодным окинул пришедших.

— Ну что скажете, браты казаки?