Это непередаваемое чувство, когда ты дома…

Захар бегал вокруг меня, пока я просто лежал на старенькой тахте, прикрыв глаза тряпицей, и ждал, когда спадут действия зелий «ночного зрения» и оборотного. И бегал Захар отнюдь не с ласковым воркованием, а с самой забористой руганью.

Мол, как разгневалась бы моя матушка, если б узнала, что я и вправду связался с чёрной волшбой. Да за что же это нам такое? Да лучше бы вы, барин, и дальше играли в свои карты да прожигали деньги, чем такое! Как теперь выйти-то на улицу, если барин — преступник? Да как честному народу-то в глаза смотреть⁈

Пришлось разок его осадить — мол, как же ты, верный мой слуга, веришь всяким наветам, а не своему барину? И что оборотное зелье было необходимым злом, ведь по-другому в дом матушки мне было не пробраться…

А потом его глаза округлились, когда я открыл на столе невидимый ларец. Один такой же, только поменьше, был и у самого Захара… Судя по вытянувшейся физиономии старого орка и брызнувшим слезам, он узнал мой сундучок. И долго с затаённым придыханием рылся в бумагах да позвякивал монетами, пока я лежал и с ленцой наблюдал за ним из-под сощуренных век.

— Вот они, бумаги-то… Вот они! Как же вы их достали-то, мил господин⁉ Ай да ваше сиятельство, ай да молодец! — Захар аж пританцовывал перед столиком, — Ну, теперича мы им покажем!

Бревенчатый дом Анны Павловны, эльфийской травницы, был небольшим, всего на пару комнат, явно старым, но сохранился отменно. И всё же я подметил кое-где чуть покосившиеся проёмы, да сырость в углах под крышей. И подумал, что неплохо будет за гостеприимство помочь подруге моей матушки… Но это всё потом.

А пока следовало позаботиться о том, чтобы я смог явиться на вечерний бал при полном параде. И это касалось не только одежды.

— Захар, что там у нас с каретой? — спросил я, чувствуя, как действие зелий начинает спадать. Глазам возвращалась способность видеть днём, а мне мой естественный зелёный цвет.

Слуга оторвался от бумаг, чтобы деловито ответить:

— Карета здесь, ваше сиятельство, и даже покрашена в модный красный цвет. И Листик наш тоже здесь, слава Богу. По счастью, у Анны Петровны когда-то была скотинка, и какой-никакой сарайчик имеется.

— И что, тебя так прямо и выгнали из дружинного дома? — всё же спросил я.

— Да не то, чтобы… Воевода меня спровадил, но мягонько — он сказал, мне лучше самому заранее собраться, чем ждать мордоворотов от барона. Тогда б меня сразу за порог, и монатки собрать бы не дали… А лошадь из бароновой конюшни как бы я вызволял?

— Так, Захар, — я кивнул в сторону ларца, — Возьми там, сколько надо, и дуй к портному. Мне к вечеру нужен костюм приличный, иду в общество…

Лицо слуги вытягивалось всё длиньше, и челюсть чуть не выпала в ларец, когда он услышал, что я осмелюсь сегодня явиться на бал к самому барону Демиденко. И пока он не успел броситься мне в ноги, чтобы умолять одуматься, я его уверил, что имею покровительство не только герцогини Жлобиной, но и самой княжны. Конечно, я не стал говорить Захару, что пока это всё вилами по воде писано — меньше знает, крепче спит, как говорится.

— Но всё же, Захар… — добавил я, — Так, на всякий случай, похитрее будь. Кто знает, вдруг за тобой следят? А то сразу заинтересуются, кому это ты одёжку покупаешь. До вечера я, к сожалению, вне закона.

— Сделаем в лучшем виде, ваше сиятельство…

— И это, Захар, — я вытянул из ларца бумагу о титуле графа, дарованном самим императором, — Что об этом думаешь? Принять мне титул сразу или повременить?

— Ах, барин! Да чего мы, слуги-то, в делах господ смыслим-то?

— Захар, давай без экивоков.

— Я бы, ваше сиятельство, не торопился, — посерьёзнел орк, — Злопыхателей у вас много, и как бы не стали молвить, что бумагу вы эту откопали только ради того, чтоб обвинение снять…

— Вот и я так подумал, — со вздохом сказал я, — Кстати, если все бумаги и завещание тут…. Получается, в полное наследство-то я ещё не вступал? Кто же заведует всем этим?

— В Качканаре у вас купец всё отнял, по подложным документам. В Твери, ясное дело, за землями следит род Грецких. А вот в Екатеринбурге не был я, барин…

— Девичья фамилия моей матери — Каменская. А где сами эти Каменские?

— Северные эльфы это, ваше сиятельство, живут где-то далеко за Салехардом. А большего я и не знаю, господин, матушка ваша очень мало об этом рассказывала. Видит Бог, были на то причины.

Тут меня кольнула тревога. Я даже подскочил с тахты, со стыдом осознав, что впервые задумался об этом.

— Погоди, Захар! А если эти мстительные твари, ну, чистокровные эти… Если они род моего отца атаковали, не побоявшись княжеской крови, то… то…

Захар лишь пожал плечами, но потом добавил:

— Могу лишь сказать, что до Салехарда-то добраться нелегко, не то что дальше. Земли самые что ни на есть северные, и тамошним вьюгам да морозам наплевать на любую волшбу, даже на чёрную. Лето там холодное, его почти и нет — такое короткое, что обернуться назад не успеешь, там и осядешь.

Но меня это не особо успокоило. Я снова сел на тахту, крепко задумавшись. Захар, звякнув монетками, быстро собрался и было вышел, но спустя минуту вернулся, с охами и ахами покрутился вокруг меня с меркой — «ай, барин, мышцы-то какие у вас появились, это нам опять гардероб-то обновлять!» — и окончательно удалился.

Оставшись один на один со своими мрачными мыслями, я быстро понял, что так можно окончательно свихнуться. Я просто не мог разорваться — меня ждал поход в Сибирь, затем обязательная поездка в Тверь к отцу, а теперь вот и на крайний север. Быть может, обладай я силой жнеца, мне были бы подвластны мгновенные перемещения на такие расстояния, но сейчас я — просто Грецкий. Немножко яродей, немножко граф, но ладно хоть очень множко красавец.

Который, если ничего не будет делать, то и своего чудо-меча может лишиться… Поэтому я, встав, обнажил меч и стал тренироваться, повторяя движения, подсказанные когда-то Веленой. Некоторые я подглядел у гридней в дружинном доме, ведь самому мне в дружине так и не довелось позаниматься.

В этот момент я остро осознал, что без настоящего учителя не видать мне настоящего роста. Всё это пустомашество по воздуху, конечно, развивало мышцы рук, но мастерства точно не добавляло — невидимый противник ответить не может, а вот настоящий за ошибку может и голову срубить.

Всё же, чтобы не тратить время впустую, я вдел в кармашек на поясе из кожи огра новый крупный алмаз и честно попытался, пока махал мечом, почуять дополнительные сосуды для яри. Правда, всё равно безрезультатно. Ведьма пока не спешила просыпаться, хоть и я поел ярь-ягод, а больше подсказать мне, как расширить источник, было некому.

— Ах!

Я ошарашенно обернулся, уставившись на ахнувший силуэт в дверном проёме. В комнате было темно — из-за воспалённых глаз мы с Захаром зашторили все окна, и я, надумав тренироваться, так ничего и не открыл. Едва я разглядел, что за гость пожаловал, как сразу же опустил меч, даже несмотря на то, что мне на лоб уже опускалась вражеская метла.

— Анна Петровна! Анна Петровна! — я прикрывался рукой, пока меня лупили, — Я это, я…

— А я знаю! Знаю, Боренька! — противница, оценив мою верхнюю защиту, тут же нанесла коварный удар ниже спины, огрев меня по заднице. И ещё! И ещё!!! — Софьи Марковны, Древа ей Небесного, здесь нет! Так я тебя воспитаю, олух окаянный!!! Ух, вымахал, не прошибёшь!

Это оказалась хозяйка дома, старая подруга моей почившей матушки, Анна Петровна, к крупным формам которой был так неравнодушен гном Копаня Тяженич. Та самая травница-эльфийка с рынка, торговавшая вкуснейшими ярь-семечками и яроносным сухостоем. И, естественно, речи быть не могло, чтобы я как-то защищался…

Прищурившись, я с покорным вздохом принял ещё пару ударов по мягкому месту, но Анна Петровна сама уже выдохлась и, тяжело дыша, упёрла метлу в пол и утёрла ладонью лоб. Грузная эльфийка ещё немного похмурилась, а потом, отбросив метлу, тут же заключила меня в объятия.

— Живой! Боренька, живой!

— Да, есть немного… — смущённо сказал я, кряхтя в неожиданно крепких эльфийских тисках.

— А я знала, что живой! И не верила я, да и не верю, что княжну ты похитил! Не могёт такого быть… — тут травница всплеснула руками, — Да что ж я, чаю-то не предложу! Твоего любимого, с ягодами!

Она метнулась на кухню, но на пороге остановилась.

— Никто не знает, что ты здесь, Борис?

Я покачал головой.

— Только Захар.

— Добро, — травница, улыбаясь, скрылась за порогом и сразу зазвенела посуда.

Спустя десять минут я наслаждался пахучим отваром, который чаем можно было назвать с натяжкой. Он пах лесом и лугами, но уж никак не чаем… И с каждым глотком по телу разливалась странное ощущение, будто отвар, минуя желудок, сразу устремлялся по венам, достигая всех кончиков.

Анна Петровна, которая так и не могла на меня насмотреться, заметила мой удивлённый взгляд.

— Это ярь-травы, чувствительный сбор. Он тебе поможет в том, чем ты тут занимался, — она кивнула на пояс из кожи огра, который лежал рядом.

Растерявшись, я поставил чашку на стол. Потянулся к поясу и хотел уже сказать, что особых успехов в волшбе не имею, но едва коснулся выделанной кожи, как меня пронзило неслыханное до сих пор чувство…

На какое-то мгновение мой источник будто бы распахнулся, едва не поглотив меня самого. Ощущение было, как из далёкого детства — когда ты веселишься на речке весь день, забыв поесть, но едва собрался домой, и вдруг нападает такое дикое чувство голода, что трясутся руки.

Вот я был сыт, и даже полон энергии, той самой яри… Но коснулся пояса и моё чувство сытости ухнуло куда-то вниз, будто провалилось в омут.

Я тут же оторвал руку от пояса, и стало чуть полегче, но лишь чуть… Мой источник был практически опустошён! Если б я не сидел, то точно свалился бы. У меня от волнения перехватило дыхание, как бывает, когда встретишься с чем-то, неподдающимся объяснению.

— Ну, а что ты хотел? — Анна Петровна, улыбаясь, пододвинула мне тарелочку из сладких трубочек, свёрнутых из высушенных и растёртых ягод.

Я тут же стал их уминать, запивая чаем. Мой источник, довольно урча на каком-то своём астральном плане, уверенно стал насыщаться.

— Что… что это было? — едва прийдя в себя и утолив ярью голод, спросил я.

— Эти ярь-алмазы, они же пустые. Их заполнять надо, — со знанием дела сказала Анна Петровна, — Я, хоть и слабый яродей, но дело своё знаю…

— И всё из-за какой-то травы? — удивился я, добавив, что сам потратил уже кучу времени, чтобы почуять алмазы, но безрезультатно.

— Ох, Боря, обижаешь, — надулась травница, — Это не какая-то трава, а ярь-трава. Сбор из семи разных соцветий, да коренья пять видов, ну и пара грибочков. Высушены каждая под своим солнцем, точно отмеренными частями, и всё это, чтобы получить нужный эффект.

Прищурившись, я пригубил чаю и снова коснулся пояса из кожи огра. Чуть призадумался, пытаясь вспомнить то чувство… и снова моя ярь будто ухнула в омут. Источник опустошился, но не так мгновенно — в этот раз я почувствовал перетекающие потоки.

Теперь бы, конечно, ещё научиться качать ярь обратно. Но мне вдруг стало не по себе…

Допустим, я разучу, например, мощную орочью руну, которая опустошает мой источник на пару с алмазами? Увеличенный, так сказать, источник. А потом вдруг забуду надеть этот пояс, или враг в бою срежет его.

Что будет, если я в этот момент буду творить волшбу, и моего собственного источника не хватит на руну? Волшба просто не получится… или меня всего выжжет досуха, вместе с жизненной энергией?

«Да, Грецкий, ты не зря опасаешься», — зевнув, сказала проснувшаяся Велена, — «Ничего хорошего с тобой не случится, если такое произойдёт».

— Вот оно, значит, как, — усмехнулся я, снова наевшись трубочек и подкачав яри в алмазы, — И что же, жаловни с такими камнями ходят, как… как калеки в костылями?

— Кто-то ходит, кто-то не ходит, — пожала плечами травница, — В бою яродеи, я слышала, на ярь-алмазы стараются не полагаться. А вот в мирном ремесле без них порой никуда… Ох, крупный какой, — Анна Петровна взяла пояс и стала рассматривать алмаз, доставшийся мне от матери, — Это же тебе Софья Марковна оставила?

«Кстати, эта травница — мастер своего дела», — послышалось от ведьмы, — «Её чай не уступает моим зельям, и сразу продвинул тебя на порядок».

Услышав это, я на всякий случай похвалил напиток, и травнице было приятно это услышать.

— Я-то что… — она смутилась, — Вот твоя матушка. Ты же знаешь, он не столько целитель была, сколько травница? Она меня многому научила…

— Расскажите мне о матери, — тут же попросил я.

* * *

Род матери был не особо богатый, это вообще скорее считалось племенем… Каменские были выделены императором за особые заслуги, в этом племени рождались очень сильные целители и, как ни странно, травники.

На самом деле фамилия моей матери была такая, что не сразу выговоришь — Кев-авт-нёл. Потому что так называлось их селение, на берегу ледяного моря. Как и говорил Захар, это было намного дальше Салехарда, на крайнем севере.

Анна Петровна точно не помнила, но переводилось «Кев-авт-нёл» вроде как «Каменный Мыс». Отсюда и фамилия была у матери — Каменская.

— Они там все Каменские, — усмехнулась эльфийка.

Как оказалось, там, где лето такое короткое, что едва поспеваешь сделать запасы, у травников развивается особое чувство. И они могли выискивать нужные им травы даже тогда, когда земля была покрыта метровыми снежными сугробами.

— Твоя матушка как-то говорила, что в её селении кто-то даже нашёл редчайший цветок «солнцецвет», чтобы спасти государя, тогда ещё императора Алексей Петровича… Нашёл посреди зимы, когда это невозможно — этот цветок скрывает свою ярь-силу. А я его и летом бы под ногами не нашла! — Анна Петровна засмеялась.

— Каменный Мыс, говорите? — задумчиво повторил я, а потом вдруг опомнился, — Анна Петровна, а вы можете понять, что это за руна?

И я показал ей бумагу с оранжевой руной, составленной из эльфийских и орочьих символов.

— Хм, интересно как, — Анна Петровна улыбнулась, — Матушка твоя любила пофантазировать.

— Тут вроде как «скользить» написано, нет? — спросил я.

— Ну, не то, чтобы… — задумчиво пробубнила травница.

— Да что она может понимать, эта толстушка! — ревниво бросила Велена, — Я в совершенстве владею древними диалектами!

— Вот эта северо-эльфийская руна означает «коньки», — пухлый палец Елены Петровны показал внешний символ.

— Тоже мне, коньки… Что за чушь!

— А вот это… ну, эти орочьи каракули я не зная, — травница развела руками.

— Ой, госпожа, ну прям-так и каракули!

Это возмутился Захар, который вошёл в комнату. Он уважительно поклонился травнице, а потом доложился мне, что костюм для вечернего приёма будет очень скоро готов.

Анна Петровна тут же заволновалась, решив напомнить мне, что вообще-то Борис Павлович Грецкий находится у барона в немилости, и лучше и вправду мне будет скрыться где-то подальше… И на далёком Каменном Мысе, если я хочу познакомиться с роднёй по материнской линии, укрытие будет вообще замечательным.

Пришлось серьёзным тоном уверить травницу, что бегать я не собираюсь, и вообще намерен очистить своё имя. Но всё это время я не сводил глаз с Захара, глаза у которого подозрительно блестели, пока тот глядел на оранжевую руну.

— Ты что-то знаешь об этом символе, Захар?

Тот сразу же смутился и даже побагровел, то есть, по-орочьи покраснел… А я начал неожиданно заводиться — не любил я, когда от меня что-то скрывают. Особенно когда это делает мой собственный слуга.

— Я же вижу, что тебе знакома эта руна! — процедил я сквозь зубы, — Неужели ты что-то скрываешь от меня? Ты знаешь о волшбе полукровок?

— Ваше сиятельство, да какая ж волшба, окститесь! — Захар скукожился, опасаясь моего гнева, — Просто я вспомнил песенку… и уместно ли при вас, барин? Да при Анне Петровне, порядочной женщине, пошлости такие говорить⁈

Травница рассмеялась, сказав, что пошлостей у неё самой припасено столько, что Бореньке — то есть, мне — можно сразу уши сворачивать, а у Захара его «увядшая кочерыжка новым кочаном прорастёт».

Мы с Захаром аж закашлялись от таких откровения, и Анна Петровна снова залилась смехом.

— Да уж, весёлая эльфийка, — заметила Велена, тоже хихикая.

Захар, краснея, всё же пояснил, что символ в центре означает, если быть точным, что-то вроде «изголовья». Знал он это слово из одной песенки на старо-орочьем…

— А точнее, Захар⁈ — с нетерпением сказал я.

— Это про охотника одного и про его рыжего соседа, — начал было Захар, — Но я ж говорю…

— А я, кажись, знаю эту частушку! — тут же чуть не подскочила Анна Петровна, — Это я сейчас, мигом… — и она, откашлявшись, выдала:

«Эй, сосед, что опять забыл в лесу?»

«Здорово, Рыжий, я иду ловить лису!»

«Шубку снова просит жёнушка-краса?»

'Да если б, Рыжий! Не поверишь, чудеса!

Я пока был на охоте, к нам повадилась лиса!

Изваляла все подушки в своих рыжих волосах!'

Спела она на русском, и я понял, что это такой вольный перевод старой частушки. Анна Петровна снова расхохоталась, увидев смущённого Захара. А мой слуга, кажется, считал эту песенку слишком фривольной, когда рядом находится такой юный барин.

Я улыбнулся, заценив шутку про недалёкого соседа-рогоносца, но всё же спросил:

— А где ж в этой песенке изголовье? Ну, то есть, эта руна?

— Так «подушка» ж, ваше сиятельство, — просипел смущённый Захар, — Но перевод неточный, разве может сегодняшний русский язык передать все тонкости благородного орочьего…

— Ой, ну прям благородного, степные вы пустобрёхи. Может, может передать… — утирая слёзы, сказала Анна Петровна, — А песенка, кстати, эльфийская.

— Орочья!

— Да где ж ты рыжих орков-то видел?

— А вот и видел! Это сейчас кровей понамешано, не разберёшь, а раньше. Я вот тоже раньше был немного с рыжецой…

Захар, гордо воздев подбородок, откинул на залысину сиротливую прядь, и Анна Петровна снова чуть не покатилась от хохота, бесцеремонно огладив куцую седую шевелюру Захара. А слуга насупился, мол, не вижу тут ничего смешного.

Я же крепко призадумался, уткнувшись в листок с руной. Мысли роились вокруг да около, старательно приближаясь к воронке озарения… «Коньки, скольжение, подушка».

— Хм-м, что бы это могло значить? — задумалась Велена.

— Воздушная подушка⁈ — тут же выдал я и, покраснев под взглядами эльфа и орка, слегка смутился.

— Ну, кстати, вполне… — кивнула травница, — А что это?

— Согласен с Анной Петровной, — важно добавил слуга, притащив с кухни себе чашку, — Мы вообще о чём?

— Возможно, имеется в виду прослойка воздуха между твоей кожей и какой-то поверхностью? — сказала ведьма, — Твоя мать точно знала, что у тебя эльфийский лёгкий источник и тяжёлый орочий покров, который ограничен кожей. Такой покров может лишь незначительно выступать наружу… Как полноценный эльф, ты не можешь создавать вихри вдали от себя, но можешь попробовать делать это прямо на коже.

Болтовня Велены помогала мне размышлять, и я, продолжая крутить в голове все свои догадки, встал и вышел в центр комнаты. Сосредоточился… Я намеренно не одевал пояс огра, надеясь, что мне хватит моего собственного источника.

Значит, «скольжение»… «Коньки»… «Подушка»… Всё это я прокручивал в голове, пытаясь сформировать в цельную картинку. Что же мама хотела от меня?

— Погоди, погоди! — Анна Петровна тут же метнулась в сени, чтобы вернуться с маленькой деревянной баночкой.

— Это то, о чём я думаю? — от волнения мой голос охрип. И вправду, внутри оказался оранжевый порошок…

Анна Петровна знала толк в своём деле, и живо смешала заготовку для краски-вари с каким-то ярь-отваром, который она притащила с кухни. По её словам, этот отвар позволял волшебной краске проникать глубже в покров.

— Эээ, барин… — начал было Захар, когда увидел, что я рисую руны не только на ладонях, но и на голых пятках, — Не хочу вас обидеть, ваше сиятельство, но волшба обычно творится руками.

— Помолчал бы, старый ты хрыч, — вступилась за меня травница.

— Захар, не переживай, — я улыбнулся, осторожно вставая на пол, — У меня, жаловня, вся волшба через одно место… Я просто облегчил ей работу.

Слуга крепко задумался над моей шуткой, а я в этот момент, шагнув вперёд, ярко представил руну на своих стопах, и то, что я от неё хочу. Оттолкнулся, как в детстве, завидев на тротуаре накатанную ледяную дорожку и желая прокатиться…

И у меня получилось, но эффект превзошёл мои ожидания. Передняя нога, на которую я начал переносить вес, вдруг потеряла опору, заскользив вперёд… Задняя в этот момент тоже совершенно забыла, что такое сила трения, но набранный мной импульс протащил мою бренную тушку до самой стены, где я под охи-вздохи Анны Петровны снёс комод и подвесную полку. Да ещё здорово врезался в стену своим многострадальным лицом, когда попытался схватиться за эту самую стену руками, но они тоже соскользнули…

— Гавштво! — вырвалось у меня, когда я на четвереньках с трудом выбрался из-под останков мебели.

По лицу из разбитых носа и губ заструилась кровь, а самого меня просто затрясло от навалившегося бессилия, но я был ужасно вдоволен. Да, это очень странная волшба, кататься на мини-воздушных подушках, но это моя волшба! Без алмазов, без всяких костылей! Мама, спасибо!

Руки подкосило, когда острая боль кольнула меня в груди, и я снова воткнулся лицом в пол, пытаясь хапнуть воздуха. Да что ж такое⁈ Как сквозь вату я расслышал испуганные голоса травницы и Захара, а потом мне в разбитые губы ткнулась чарка с каким-то питьём. Горячая вода нещадно жгла раны, но я пил и пил, чувствуя, как ярь из напитка улетает в водоворот, каким стал мой источник.

В груди будто дыру пробили, и я всё никак не мог её насытить. Сначала я было перепугался, но неожиданно ярь будто бы нащупала дно, и источник начал насыщаться. С облегчением я улёгся обратно на пол, пытаясь понять, что же со мной произошло.

Велена всё прояснила:

— Поздравляю, орф, я в тебе не ошиблась. Ты теперь яродей первого круга. Если и дальше будешь меня слушать, то…

Что там дальше, я не расслышал, потому что уже спал. Волшба волшбой, а сон, как говорится, по расписанию. Эх, только бы на бал не опоздать.